Письмо приходит с рассветом. С первыми лучами солнца слышен тихий стук в окно, и круглоглазая серая сова — школьная — внимательно смотрит через стекло. Конверт, привязанный к ее лапе, отмечен гербом на темном сургуче, и я уже знаю, от кого он. С тихим шорохом сова залетает в помещение и присаживается на парапет возле рабочего стола, позволяет отцепить свою ношу. Не глядя на гонца, я выдаю ей угощение, и вскрываю письмо кинжалом, что лежит под рукой.
“Милый мой Закариас…”
Виски ломит от ноющей боли и раздражения, которые волной накатывают от одной этой единственной фразы. Письмо хочется сжечь не читая, однако я никогда не позволяю первым же импульсам диктовать мне условия. До тех пор, пока не разберусь, в чем же причина столь раннего послания.
Едва пробегаюсь по строкам — их всего несколько, написанные в спешке, но изящным каллиграфическим почерком, — как внутри разгорается злость. Ее я душу в зародыше. Спонтанная злость, вспыльчивость — все это непозволительно для человека, который предпочитает принимать все решения исключительно взвешенно, основываясь на чистом, холодном разуме.
Она решила сбежать.
Медленно выдыхаю и закрываю глаза, только кончики пальцев отстукивают ритм на дубовой столешнице, заваленной так и не просмотренными документами. На них найдется время и позже, сейчас же стоит поторопиться. До назначенного часа еще достаточно времени, чтобы по пути сделать одну остановку. Теперь в этом нет никаких сомнений — без подобного не обойтись.
Игры кончились.
А значит, наступило время для действий.
***
Тишину вокзала можно ощутить почти физически — в предрассветный час мир все еще находится во власти сна, замерший и только-только начинающий готовиться к пробуждению. Мои шаги эхом разрывают ее, раскалывают. Густой и тяжелый запах крови больше не преследует меня невидимым шлейфом, и можно полной грудью вдохнуть холодный воздух перед встречей с той, которой еще предстоит выучить важный урок.
Каждое необдуманное действие имеет свои последствия.
Я вижу ее на скамье — одинокую фигурку, застывшую в ожидании. Светлые кудри, выбивающиеся из наспех собранной прически; сжатые в напряжении пальцы на сумочке; изящный профиль, преследующий меня во снах. Мне кажется, я могу по памяти воскресить каждую черточку ее лица, если то потребуется.
Она слышит мои шаги и вскидывает голову. Слитным грациозным движением поднимается на ноги — как будто вот-вот сорвется с места и побежит. Но, конечно же, не ко мне. Я удивлен ее выдержкой, не скрою. Вкупе с безрассудством, которое так подходит ее факультету, эта черта становится истинной вишенкой на торте — умение с поднятой головой отвечать за свои поступки.
Я медленно подхожу ближе и останавливаюсь — всего в каких-то паре футов, — не отрывая взгляда от Эвелин. Возможно, кто-то другой на моем месте давно заключил бы ее в объятия, словно это была тайная встреча двух возлюбленных, и бессвязно зашептал бы ей слова обожания — те самые слова, которых она всецело достойна.
К сожалению, ей приходится мириться именно со мной, а не с кем-то иным.
Этому иному, впрочем, мириться ни с кем уже не доведется.
— Хотел бы я задать тебе тот же вопрос, Эвелин.
Я не улыбаюсь. В улыбке моей обычно нет ничего доброжелательного — она лишь больше пугает окружающих своей искусственностью. Что с того, какие очертания принимают губы, когда в глазах это не отражается?
Как же проще было раньше, в юности — эмоции можно прочитать на кончиках пальцев, в прикосновениях и взглядах. И слов не нужно было. В них тепло и та легкость, которой сейчас не найти. Можно ли это назвать взрослением?
Вряд ли.
Я смотрю на Эвелин. Едва я хочу сделать шаг ближе — перед глазами стоит та картина из снов, что неотвязно преследует меня, диктуя свои условия. Заставляя раз за разом осаживать то темное чувство, что таится внутри. Я хотел бы отпустить ее, но не могу и не хочу.
— Для студентки Хогвартса, кажется, вокзал не самое подходящее место в столь ранний час. Куда-то собралась? — киваю на сумку, что лежит на скамье. Не даю холодной усмешке появиться на губах, когда продолжаю, и так прекрасно зная ответ: — Кого-то ждешь?