Ночная улица пахла сыростью, холодом и свободой — той самой свободой, которую выбирают те, кому больше нечего терять. Вайлда шла по узкому переулку после смены, усталая, но заведённая, словно бы её кровь всё ещё жила музыкой клуба. Кожа блестела от блёсток и света ночи, волосы чуть спутались, глаза — яркие, подведённые тёмным карандашом — смотрели дерзко, как всегда. Она была той самой Вайлдой, которую боялись трогать пальцем. Той, которая прожигала себя, чтобы никто и никогда больше не увидел, насколько внутри у неё дрожит маленькое, уязвимое сердце.

Когда-то она была другой. Доброй. Мягкой. Тихой. Слишком доверчивой для мира, где доверие — предмет роскоши, а слабость — это приглашение для чужой жестокости. Школа, Хогвартс, юность… Уже не казались реальностью, а чем-то из чужих воспоминаний. Там жила девочка, которая верила в то, что дружба вечна, а любовь не предаёт. Девочка, которая не понимала, что сердце — не замок на горах, и если открыть ворота не тому — от него останутся одни обломки.
Из этих обломков и выросла новая Вайлда. Дерзкая. Злая. Острая, как лезвие. Она научилась курить, пить, плевать в лицо чужим ожиданиям. Научилась танцевать так, словно бросает вызов всем, кто смотрит. Научилась смеяться громко, чтобы никто не услышал, что внутри иногда хочется тихо плакать. Научилась жить так, чтобы никто не мог приблизиться к её сердцу достаточно близко, чтобы снова его разбить.

Она шла по переулку, когда взгляд зацепился за яркий светлый прямоугольник на стене — рекламный плакат с живой колдографией. Вайлда остановилась, оттянув ворот куртки, и медленно выдохнула дым сигареты.

На плакате была она. Ада Бэгман.
Точно такой же красивой, как в школьные годы — даже хуже: ещё красивее.

Ада стояла на изображении в обтягивающих белых брюках, которые подчёркивали каждый изгиб её длинных ног. Спортивная водолазка — лёгкая, почти бесстыдно обтягивающая грудь — играла с подсветкой плаката, придавая ей сияние. Тонкая талия. Безукоризненная осанка. И этот намёк на вызов, который Ада всегда носила, как королевскую корону. Она широко улыбалась, дерзко и уверенно, как будто знала, что её обожают. А пальцы — сложенные в воздушный поцелуй — были направлены прямо в зрителя. Прямо в ночную улицу. Прямо в Вайлду.

Плакат даже подмигивал — Ада подмигивала. Её идеальное лицо, с приподнятой бровью, как будто говорило:
Смотри, кем я стала. А кем стала ты?

Вайлда фыркнула, хрипло, почти без радости, и подняла бутылку огневиски. Сделала глоток. Алкоголь обжёг горло, но это было привычно, почти приятно.

Она не могла не вспомнить как они ходили вместе по коридорам школы.
Как смеялись. Как Ада ревновала каждого, кто приближался к Вайлде. Как они поцеловались — тот один раз, когда всё вокруг рухнуло и засияло одновременно. И как потом Ада поцеловала Эша. Её Эша. Эшборна Харта — человека, которого Вайлда любила тихо, долго, болезненно. Который был её светом, когда она ещё не научилась жить во тьме. Ада знала. И всё равно сделала это.

Это был момент, когда мир Вайлды окончательно сломался. Когда она поняла, что нельзя быть мягкой. Нельзя верить никому. Нельзя подпускать людей ближе, чем на длину вытянутой руки.

Теперь же Ада улыбалась ей с плаката так, будто между ними не осталось прошлого. Как будто не было предательства. Как будто не было любви. Как будто не было всего того, что жгло изнутри.

Вайлда сделала ещё один глоток огневиски, провела большим пальцем по горлышку бутылки и широко ухмыльнулась. Улыбка была дерзкой, циничной, опасной.
— Ну конечно, — прошептала она едва слышно, хотя слово растворилось в ночи. — Конечно, это ты.

Она смотрела на плакат долго. До тех пор, пока внутри не вспыхнуло знакомое чувство — ярость, жажда, цель. Впервые за долгое время не просто оголённая боль, но и желание. Желание вернуться туда, где ей место. Желание отомстить. Желание вырвать свет славы у той, кто когда-то украла у неё всё остальное.

Ада была охотницей «Холихедских гарпий» — сияющее лицо команды. Звезда. А Вайлда?.. Пока — никто.
Но это было исправимо.

Она опустила бутылку, провела рукой по волосам, глядя на плакат с прищуром, как хищница, увидевшая цель.
Она попадёт в «Холихедские гарпии».
Она встанет рядом с Адой.
Пусть весь магический мир увидит, кто из них настоящая звезда.

Ада в очередной раз посылает воздушный поцелуй, и в ночной тишине, среди отблесков фонарей и шороха мокрых листьев, в голове Вайлды родилось то самое решение, которое перевернёт их обеих.

Годы злости и отрешения не прошли даром — они выковали в мышцах и нервах из Гриффитс ту, кем она сейчас является — соперницей. Вайлда знала вкус победы лучше всех: годы в «Пушках Педдл» отточили её мастерство до остроты лезвия. Там она научилась читать поле, чувствовать ветер и траекторию метлы как продолжение тела, угадывать намерения соперников и пользоваться их же сильными сторонами против них. Там же она научилась терпеть боль, подниматься после падения и не ждать сочувствия.

Танцы в клубе сделали своё — они выковали выносливость, выучили сохранять грацию, когда сердце бьётся в груди, и превращать усталость в спектакль. Она научилась держать внимание, подать себя как товар и ударить тогда, когда на неё все смотрят.

Её тело было её оружием и её сцеплением с миром: длинные кудрявые светлые волосы, которые не слушались расчески и летели по ветру, как яркий флаг с трибуны; загорелая кожа, мерцающая от блеска и адреналина; фигура — плотная, отточенная, способная раскачиваться, маневрировать, перевоплощаться в молнию. Глаза подведены чёрным карандашом — не ради красоты, а как предупреждение. В них горел взгляд, который говорил: не подходи — порвёт.

Но это предупреждение было ещё и маской: за колючей бронёй пряталось то самое уязвимое сердце, которое однажды умело доверять.

***

Отбор в «Холихедские гарпии» был не просто испытанием — это был экзамен на характер. На поле сходились охотницы со всей магической Британии: гладкие, тренированные, идеальные по всем меркам, и несколько таких, которых уже знали по громким скандалам и прекрасными выступлениями. Публика ожидала шоу; менеджеры — новых лиц для рекламы; тренеры — профессионализма и дисциплины. Вайлда пришла с одной мыслью: попасть. И отомстить.

Она на отборах тренировалась до потери дыхания. Утро начиналось с бега по полю, когда в воздухе пахло солью и свежим дождём; далее — силовые упражнения, спринты, работа с метлой, отработка передач и бросков, а вечером — ещё танцы, чтобы держать тело гибким и пластичным. Она работала над техникой, над мимикой, над умением сделать провокацию и скрыть за ней жесткости приёма.

На отборе Вайлда проявила себя вся — и светлая искра таланта, и тёмная сторона, которой она не стыдилась. Её игра была резкой, иногда грязной, но всегда эффективной.

На отборе Вайлда в последний момент сумела подвести метлу так, чтобы её главная соперница потеряла равновесие, а затем вырвала передачу в самый нужный момент.

Она подрезала, проскальзывала, заставляла замереть толпу. Некоторые критиковали её за нарушение эстетики игры, другие — аплодировали стоя. Её удары были не просто силой, а театром: она давала публике то, что им нравилось — драму и риск.

В этом решающем матче, когда шли последние секунды, Вайлда сделала то, что и должно было стать её визитной карточкой: она выполнила сложнейший манёвр, обвела сразу двух других охотниц, швырнула квоффл в точку и поймала с другой стороны вновь, завершив атаку виртуозным броском через плечо.

Судьи молчали долю секунды — затем взрыв аплодисментов. Это был момент, который перевёл её из разряда «одной из» в «ту, которая достойна».

Её взяли в команду. Письмо визжало на крыле совы так, как когда-то визжало письмо из Хогвартса — только теперь это был мир взрослых, где ставка была выше, и ставки — реальные: контракты, спонсоры, разгромные статьи. Вайлда приняла форму «Холихедских гарпий» словно доспех. На ней белые брюки сидели иначе, чем на рекламном плакате Ады: на ней они казались вызовом, натянутой кожей, обещавшей силу.

Теперь на ней эмблема «Гарпий», их цвета — и мир слегка покрутился под ногами: теперь она была частью того, что когда-то казалось недостижимым.

Новости разнеслись быстро — и вместе с ними пришло осознание: теперь она встретит Аду лицом к лицу. Вайлда думала об этом не как о случайной встрече, а как о дуэли, где не только очки на кону, но и вся её боль, её прошлое, её унижения и её гордыня. Она тренировалась и внутренне; каждый вечер, лёжа в постели одинокой гостиницы после выступлений в клубе, она обрабатывала боль, заживляла шрамы тем же способом, каким раньше лечила их — танцем, рюмкой, грозным смехом. Теперь она добавляла ещё одно — дисциплину и стратегию.

***

Она проснулась рано, хотя сон не давал ей ничего, кроме тяжести в висках — но сейчас это не имело значения.

Ломящее тело от танцев, синие от усталости глаза, дрожащие пальцы — всё это отступило, уступая место ледяному чувству уверенности. Вайлда оделась медленно, с церемониальностью: белые обтягивающие брюки гарпий сидели на ней иначе, чем на рекламном плакате, но не менее привлекательно. Спортивная водолазка обтянула плечи, подчёркнула грудь и талию; она проделала последний жест — натянула командную куртку на плечи и застегнула только верхнюю пуговицу, как броню.

В зеркале она увидела себя — не ту застенчивую девочку, которой когда-то была, а новую Вайлду: колючую, отточенную, готовую к бою. Длинные кудри стояли колючей короной, несколько прядей упорно падали на лицо.

Она быстро стерла чёрную подводку под правым глазом, оставив слегка размазанную дорожку, словно шрам, как знак пережитого. Палец оставил тёмный след. Затем она усмехнулась шире, и в зеркале отразилась ухмылка, которая могла рассекать пространство.
— Ну, давай покажем этой сучке на что мы способны, — сказала она себе так тихо, что ответ раздался только в её голове.

Она откинула непослушные волосы назад резким движением, почти театрально. Затем с лёгкой самоуверенностью провела по губам и снова улыбнулась:
— Теперь ты станешь звездой. Ты это заслужила, Вайлда.
Слова висели в воздухе как обещание, и Вайлда знала: это не просто пустые жесты. Она уже чувствовала вкус победы — сладкий, металлический и горячий. Это ощущение двигало ею дальше, наполняло мышцы силой, а мозг — хладнокровием.

Гриффитс уже представляла себе, как будет выходить на поле, как колдокамера поймает её профиль, как фанаты будут скандировать её имя. И где-то в этом видении горела Ада, маленькая цель, которую теперь предстояло сместить с пьедестала.

***

Дверь в раздевалку открылась, и холодный воздух спортивного зала ударил в лицо. Там пахло смазочным маслом для мётел, льняным кремом и терпким одеколоном спонсоров; в воздухе звенели голоса, тембр — смешение возбуждения и бытовой рутины перед тренировкой. Поблескивали висящие мётлы, аккуратно выстроенные кроссовки, эмблемы на полках отражали свет ламп.

Она шла вальяжно, делая вид, что здесь всегда было её место — будто она просто возвращалась домой после долгой прогулки.

Войдя, Вайлда увидела молчаливую фигуру Ады, стоящую лицом к шкафчикам. Её сердце сжалось на мгновение — не от страха, а от густого коктейля эмоций: жажда мести подпирала грудь, удовлетворение от предстоящего столкновения заставляло губы изгибаться, а вместе с ними — крошечный страх перед неизвестностью: как отреагирует Ада? Сохранит ли лицо? Поддастся ли панике, или встретит её тем же ледяным спокойствием, что и всегда?

Вайлда спокойно опёрлась о метлу, чувствуя знакомую гладь древка под ладонью, как подпорку, якорь в этом бурном море чувств. Её голос был ровным, уверенным, с лёгким шипением в конце, будто она специально растянула звук, чтобы каждая вешалка, каждая пластина в раздевалке услышали:

— Сюрприз, сучка. Думала, что больше меня не увидишь?
И в этот момент внутри неё слились воедино три вещи: голод, который питала её жажда славы; удовлетворение от того, что она достигла цели; и сухой привкус страха — той самой тени, что всегда стояла рядом, напоминая, что всё может обвалиться за одну секунду. Она держала себя жёстко, почти деревянно, но ладони слегка дрожали — от адреналина, от волнения. Её лицо оставалось без эмоций, но в глазах плескалось пламя.

Вайлда шагнула дальше, поставила метлу рядом с собой; плечи расправлены, осанка — ровная. Её присутствие занимало пространство; она знала, что сделала первый ход. И в этом первом движении было всё: прошлое, которое её сломало; настоящее, которое её закалило; и будущее, ради которого она пришла — будущее, где звезды будут падать или гореть по её правилам.

Подпись автора

Голос Ады прозвучал, как она и ожидала — сладкий, липкий, ядовитый нектар. Каждое слово было рассчитано на укол. "Капитан". "Вылететь со свистом". "Убогие “Пушки”". Вайлда чувствовала, как старые шрамы на душе натягиваются, будто желая разойтись. Но вместо боли пришел холод. Ледяной, острый, как лезвие. Он заполнил её изнутри, вытеснив дрожь в ладонях, сделал взгляд неподвижным и четким.

Она смотрела на эту безупречную картинку — Ада в форме "Гарпий", каждый волосок на месте, улыбка — идеальное оружие. И Вайлда видела не королеву, а только свою бывшую любовь, и мишень. Живую, дышащую, самодовольную мишень. Её собственные губы растянулись в ухмылке, лишенной всякой теплоты.
— Твои уроки? — её голос прозвучал хрипло, но громко, перекрывая фоновый гул раздевалки. — Не навешивай на себя регалий, Ада.
Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Пространство между ними сжалось, зарядилось статикой былых ссор, невысказанных обид, того поцелуя, что всё сломал. Вайлда ловила каждую микроскопическую реакцию на лице Ады — лёгкое напряжение вокруг глаз, едва уловимое движение брови. Хотела задеть. Хотела ранить.
— Мы не виделись с тобой уже несколько лет. А ты всё думаешь, что мир вертится вокруг тебя? — она бросила эти слова, как гранату, наслаждаясь возможностью прямо, в лоб, атаковать ту самую непробиваемую самоуверенность.

Но это была лишь разминка. Истинный удар она готовила сейчас, вкладывая в каждый слог всю свою новообретенную, выкованную в грязи и неоновом свете клубов, мощь.
— Придётся спустить тебя с небес на землю, — произнесла Вайлда, и её голос стал тише, но от этого только опаснее. Она говорила не на публику, а только для Ады. Только для них двоих. — Я пришла в эту команду не из-за тебя, и не за твоим одобрением. Не за тем, чтобы ты снова пыталась мной вертеть.

Внутри нее бушевала буря — это была не просто злость, это была жажда. Жажда отомстить за каждую слезу, пролитую в подушку в Хогвартсе. За каждую ревнивую ухмылку Ады, за её поцелуй с Эшем, за ту боль, что годами грызла её изнутри, пока она не превратила её в топливо. Она смотрела на это "лицо команды", на этот глянцевый фасад, и видела на самом деле хрупкость, видела все трещинки её самооценки. И жаждала разбить всё вдребезги.

На поле она сделает это физически. Будет бить сильнее, летать быстрее, забирать каждую возможность, чтобы оставить Аду позади в погоне за квоффлом, в столкновении плечом к плечу, в глазах трибун, которые должны увидеть, кто здесь настоящая звезда. Она заставит ее проиграть. Заставит ее выглядеть обычной. Снимет с пьедестала голыми руками, испачканными в грязи матча.

А в жизни… В жизни она просто перестанет существовать для Ады как тот человек, которого можно было контролировать. Она будет блистать здесь, в её команде, под её носом, будет улыбаться камерам, завоевывать фанатов, пить шампанское со спонсорами после побед — и Ада будет вынуждена наблюдать за этим. Будет вынуждена признать, что Вайлда Гриффитс выросла. Стала сильнее. Стала лучше. И больше не нуждается в ней.

Вайлда больше не робкая. Та девочка, что боялась своего отражения в Хогвартсе, давно умерла. Её похоронил разрыв, "Пушки Педдл", дым ночных клубов и горькое осознание, что выживает только тот, кто не боится кусать первым.
— Я пришла, чтобы взять то, что принадлежит мне по праву, — закончила Вайлда, и в её глазах вспыхнуло то самое пламя, дикое и неукротимое, которое когда-то разглядела Распределяющая Шляпа. — Начиная с места в стартовом составе. Приготовься, Бэгман. Твоя идеальная сказка подходит к концу.

Она не ждала ответа. Вайлда взяла свою метлу — теперь уже не как опору, а как оружие, естественное продолжение руки, — и направилась к своему шкафчику, оставаясь в поле зрения Ады. Первый залп был сделан, и война была объявлена. Вайлда не собиралась проигрывать ни на поле, ни в жизни. Месть будет холодной, яркой и беспощадной, как она сама.

Холод внутри Вайлды не растаял, но в нем появился новый оттенок — дерзкое, почти ликующее пламя. Старый трюк Ады. Использовать своё тело как оружие, как способ смутить, поставить в неловкое положение, напомнить о былой близости и нынешней дистанции одновременно. Раньше это работало. Раньше Вайлда отводила взгляд, чувствуя жар на щеках, внутренне сжимаясь от смеси стыда и невысказанного желания.

Теперь она лишь усмехнулась в уголке рта. Это был вызов, который она с радостью принимала.

Она позволила Аде закончить её демонстративную медлительность, наблюдая не как смущенная девочка, а как знаток. Она видела тысячи тел в мерцающем свете софитов и в полутьме закулисных комнат. Научилась различать пластику мышц, красоту линий, язык, на котором говорят позы. Наготу она перестала воспринимать как нечто интимное или постыдное. Для неё это стало холстом, инструментом, формой самовыражения — и сейчас она была готова этим воспользоваться.

Вместо того чтобы отвернуться, Вайлда сделала несколько лёгких шагов, обойдя Аду и встав прямо перед ней. Ее взгляд был спокойным, изучающим, лишенным прежней робости. Он скользнул по стройному силуэту, отметив безупречную работу спортивного режима и, возможно, магии. Идеальные пропорции, сильные, но изящные мышцы, кожа, казалось, светившаяся изнутри.

— Твоё тело стало еще лучше, чем в школе, — констатировала Вайлда, и в её голосе не было ни лести, ни смущения — только факт. Признание достоинства соперника перед тем, как его превзойти.

Затем она начала свой ответный ход. Это не было поспешным или вызывающим раздеванием. Это был ритуал. Спокойно, не отрывая тёмных, горящих глаз от Ады, она расстегнула и сбросила куртку. Движения были плавными, почти ленивыми. Затем последовала тонкая кофта, скользнувшая с плеч и торса, обнажив загорелую кожу, тонкую талию и изгибы рёбер. Каждый жест был отточен годами сценической практики — в них не было ни грамма случайности.

Она дотянулась до пояса обтягивающих брюк, расстегнула его. Тело Вайлды действительно изменилось. Спортсменка и танцовщица слились воедино, создав гармонию силы и грации. Плоский, с легким рельефом пресса живот, округлые, сильные бедра, изящная и сильная линия спины — всё говорило о дисциплине и в то же время о неукротимой, дикой энергии, заключенной в этих формах. Она не стеснялась, не прикрывалась. Она показывала себя. Потому что понимала: её красота была иным видом силы, таким же острым оружием, как и её умение летать.

Легко, словно продолжая начатый мысленный танец, Вайлда развернулась в пол-оборота и поставила одну ногу на деревянную скамью. Поза была одновременно непринужденной и откровенно выигрышной, подчеркивающей длину ног и плавность линий. Она взяла спортивный гольф и начала натягивать его медленно, с той же театральной точностью, с какой натягивала бы чулок на сцене. Ткань ложилась на кожу, обрисовывая спортивные загорелые икры. Она чувствовала на себе взгляд Ады и наслаждалась этим.

Подняв глаза, Вайлда встретилась с ней взглядом. В её собственных глазах плескалось дерзкое веселье, вызов и холодная уверенность.
— Нравится? — спросила она, и её губы тронула улыбка, а глаз непринужденно подмигнул.
В этом жесте, в этой демонстрации не было пошлости. Была гордая, почти хищная демонстрация своей новой, закаленной сущности. Она не просто раздевалась. Она заявляла: Смотри. Я не та, кем была. Я прошла через огонь и вышла из него не пеплом, а сталью. И в этой игре на чужом поле я буду играть по своим правилам, и моё тело, моя воля — мои козыри.

Она закончила надевать гольф, опустила ногу и продолжила одеваться уже быстрее, но не теряя той же уверенной пластики. Форма "Гарпий" ждала её в шкафчике. Еще один костюм, ещё одна роль. Но на этот раз роль, в которой она собиралась быть только собой — Вайлдой Гриффитс, неукротимой, дерзкой и готовой отобрать всё, включая право быть самой яркой звездой в небе, которое Ада считала своим.

Вайлда стояла в двух шагах от Ады, разделенная лишь всполохами натянутого воздуха и годами немого разрыва. Их обнаженные плечи почти соприкасались в проходе между рядами шкафчиков, создавая странную интимность посреди этой стерильной, пропитанной соперничеством и амбициями раздевалки.

Тела их действительно были разными. Ада — это была выверенная до миллиметра классика, кожа — холодный мрамор, отполированный дисциплиной и общественным восхищением. Совершенство как догма. Картинка, до которой никому не дотянуться.

Тело Вайлды было иным совершенством — живым, дышащим, сотканным из молний и музыки. В нём читались следы падений с метлы и ночных танцев, лёгкие шрамы и загар, ложащийся совсем не ровным слоем, а там, где его ловило солнце или свет софитов. Это была не статуя, а стихия, закованная в идеальные формы. Спортивный топ она надела одним легким, привычным движением, и ткань плотно обтянула грудь, подчеркнув свободу и силу.

Она позволила своему взгляду, медленному и оценивающему, снова проплыть по знакомым контурам. Улыбка играла на её губах — не добрая, а хищная, знающая себе цену.
— Столько лет прошло, что я уже забыла, какая ты сука, — повторила она, и слово, грубое и резкое, в её устах звучало почти как ласка, как признание старой, горькой истины. Но затем тон смягчился, в нем появились ноты почти что объективного восхищения. — Но стоит отдать должное — ты красивая. Наверное, привыкла, что вокруг тебя все обожают.

Это не было лестью — это был выстрел с дальней дистанции. Констатация факта, который должен был стать фундаментом для будущего падения.

И тогда Вайлда сделала шаг. Один, но решительный. Пространство между ними исчезло. Она поставила ладонь на холодный металл шкафчика рядом с головой Ады, отрезая ей путь к отступлению. Её собственная тень накрыла Аду, смешавшись с тенью от полок. Запах дорогих духов — апельсиновой цедры, сандала и чего-то неуловимого, эксклюзивного — ударил в ноздри. Всегда только самое лучшее. Всегда на вершине.
— Твое время... вышло, Ада, — прошептала Вайлда, и её голос был низким, бархатным, полным непоколебимой уверенности. Она медленно, почти небрежно, накрутила прядь идеально уложенных чёрных волос Ады на свой палец. Шелковистость волос была знакомой, но прикосновение — новым, заряженным властью, а не нежностью. — Перед тобой стоит выбор, — продолжила Вайлда, глядя прямо в её глаза, стараясь разглядеть в их глубине трещинки, сомнение, гнев — всё, что угодно, кроме привычного ледяного спокойствия. — Смириться с поражением... или стать моей соперницей. Что ты выбираешь?
Она втянула воздух у самой ее шеи, там, где пульсировала жилка. Дорогой, чужой аромат. Аромат врага. Аромат прошлого, которое больше не имело над ней власти.

В этот момент в Вайлде не было ненависти. Была лишь абсолютная, кристально чистая решимость. Она пришла не просто играть в команде. Она пришла занять место под солнцем, которое много лет грело только Аду. Сбить её с пьедестала не грубой силой, а своим блеском, своим талантом, своей неукротимой волей. Заставить трибуны забыть имя "Бэгман" и скандировать "Гриффитс". Заставить тренеров строить тактику вокруг нее. Заставить Аду смотреть на нее не свысока, а сбоку — как на равную, а потом и сзади — как на ту, кто ушел вперед.

Она предлагала не мир, а войну. И в этой войне для Ады было место только второе. Вайлда уже назначила себя чемпионкой. Теперь ей нужен был достойный соперник, которого она могла бы публично, красиво и безжалостно победить.

Она ждала ответа, всё ещё держа ту прядь волос на пальце, чувствуя под ладонью холод металла и напряжение, исходящее от тела Ады. Тишина в раздевалке стала густой, звонкой, будто наполненной невысказанными словами и свистом будущих мётел в небе над стадионом.

Подпись автора

Слова Ады лились знакомым ядом, и Вайлда впитывала их с наслаждением, которое приходит только от давно забытого, но родного вкуса. "Крошка". "Мир вертится вокруг меня". Этот тон, эта непоколебимая уверенность в собственном величии когда-то заставляли ее сжиматься. Теперь они вызывали лишь снисходительную, почти ласковую усмешку.

Вайлда смотрела на приподнятый подбородок, на этот взгляд королевы Вселенной, и видела лишь красивую девушку, которая отчаянно цепляется за привычный образ. За трон, который уже шатается.
— Ты такая милая, когда пытаешься удержаться за свой трон, — произнесла Вайлда мягко, почти нежно, и кончиками пальцев коснулась щеки Ады. Кожа была гладкой, теплой, идеальной. Как и всё в ней. — Хорошо, что ты так себя утешаешь.

Она рассчитывала на легкое замешательство, на трещину в этой ледяной короне. Но Ада была Адой. Она лишь подалась ближе, и ее дыхание, смешанное с шёпотом, коснулось губ Вайлды. Она сказала, что сама приложила руку к тому, чтобы Вайлду взяли в команду. Талант это, конечно, хорошо, но была и рекомендация Ады.

Внутри Вайлды что-то щёлкнуло. Не боль — азарт. Игра становилась интереснее. Она не отстранилась, не смутилась — наоборот, подалась вперед, сокращая последние миллиметры между ними, встречая взгляд Ады прямым, откровенным, чуть насмешливым взглядом.
— В таком случае, ты жёстко просчиталась, Ада, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Потому что ты сама себе организовала падение.

Она видела, как что-то мелькнуло в глубине глаз Ады — удивление? Сомнение? Но та не сдавалась. Она сказала, что новая Вайлда её заслуга, и что именно Ада сделала из неё то, что есть сейчас, включая львиную долю уверенности, и, может, даже таланта.

Вайлда чуть склонила голову, разглядывая её с новым, почти научным интересом. Наглость Ады поражала, но уже не ранила. Она стала объектом изучения, мишенью для собственных, более искусных выпадов.
— И что же ты сделала, расскажи? — Вайлда улыбнулась мягко, почти ласково, и её пальцы легко коснулись плеча Ады, будто успокаивая разбушевавшегося ребенка. — Кроме бесконечных манипуляций мною в школе? Кроме того, что пыталась забрать меня себе полностью, чтобы я больше ни с кем не общалась, только с тобой? — Она говорила это спокойно, без горечи, словно констатируя факты из давно прочитанной книги. И в этом спокойствии была ее новая сила. — Потому что ты была в меня влюблена, — Вайлда почти пропела эти слова, смакуя их, — но не могла рассказать мне об этом... А потом рассказала, и что же случилось потом? Вспоминала об этом за эти годы?

Она наклонилась ближе, к самому уху Ады, чувствуя знакомый запах духов и что-то еще — тепло кожи, легкое, едва уловимое напряжение. Её шепот был горячим и бесконечно интимным.
— Как долго еще болело твоё сердечко после того, как я исчезла из твоей жизни? Ты ведь была зависима от меня так же, как я от тебя, сучка.
И она отстранилась, медленно, смакуя эффект. Это была секунда. Всего одна короткая секунда, когда идеальная маска Ады дрогнула. Что-то мелькнуло в глубине зрачков — тень, боль, воспоминание. Вайлда поймала это движение, как ловят редкую бабочку, и спрятала в коллекцию своих побед. Годы в клубе научили её читать людей по микро-движениям, по едва заметным изменениям в лице. Ада была открытой книгой, просто раньше Вайлда не знала этого языка.

Ада парировала, возвращая удар Вайлде. Конечно, ведь Гриффитс выбрала ту команду, в которой была именно Ада. Это что-то да значило…
И Вайлда решила быть честной. Абсолютно, обезоруживающе честной.
— Я увидела твой плакат, — сказала она просто, и в её голосе не было игры. Только воспоминание о той холодной ночи, о внезапном ударе сердца, о жажде, вспыхнувшей в груди. — И поняла, что хочу тебя увидеть. Соскучилась, знаешь ли.
Гриффитс демонстративно надула губы, изображая капризного ребенка, но глаза её смеялись. Смеялись над Адой, над ситуацией, над самой собой — над тем, как причудливо закручивает жизнь эти старые, незаконченные истории.

Ада резко отстранилась, убрала руку. Думала, что последнее слово осталось за ней. Но Вайлда была довольна — счёт сравнялся. Игра только начиналась.

Голос Бэгман вновь обрел привычную сладость, но в нём слышались новые нотки — заинтересованность, может даже уважение. Она просила повторить для неё это красивое переодевание снова. Но не успела Гриффитс ответить, как пальцы сомкнулись на запястье, резко притягивая её ближе. Движение Ады было властным, собственническим, рассчитанным на то, чтобы снова поставить всё на свои места, вернуть старую динамику, где Ада — марионеточник, а Вайлда — послушная кукла.

Но Вайлда лишь улыбнулась, подаваясь вперед без малейшего сопротивления. Она чувствовала хватку Ады, чувствовала жар её тела сквозь тонкую ткань топов, и внутри всё пело от предвкушения. Пальцы Ады сжались сильнее, и вот они уже стоят вплотную, кожа к коже, дыхание к дыханию. Вайлда представила, каковы на вкус эти губы — она помнила, но память стёрла детали, оставив лишь смутное, сладкое ощущение. Ей хотелось вспомнить. Ей хотелось узнать заново.
— И что ты будешь делать дальше, Ада? — спросила она, и в голосе звенела насмешка над показной властностью бывшей подруги. — Ты пытаешься доминировать, но мы обе знаем, что правила изменились.

Ада отпустила её руку, но Вайлда уже сделала своё движение — оперлась ладонью о шкафчик у головы Ады, снова запирая её в клетке из своих рук и своего тела. Но Ада не была бы собой, если бы не ответила. Она снова притянула Вайлду к себе, резко, сильно, и теперь они стояли, сплетенные почти в объятии, две идеальные почти обнажённые фигуры, две стихии, готовые столкнуться.

Вайлда чувствовала жар, исходящий от Ады, чувствовала, как её собственное сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, сбиваясь с ритма. Она не обращала на это внимания. Вернее, она разрешила себе это чувствовать, но не позволила ему управлять собой. Годы контроля научили её различать: вот это — тело, просто химия, притяжение, память. А это — воля, холодный расчёт, цель.

Но где-то глубоко, под слоями обиды, мести и новых масок, жило простое, человеческое: она скучала по Аде. По её запаху, по её голосу, по этой безумной искре, которая всегда проскакивала между ними, по тому, как мир сужался до двоих, когда они были рядом. Сколько бы людей ни проходило через её жизнь, Ада оставалась незакрытой главой, вопросом без ответа, поцелуем, который оборвался слишком рано.

Ада шептала, провоцируя, и её губы почти касались губ Вайлды. В её глазах плескалось что-то тёмное, древнее, жгучее — то, что Вайлда помнила, то, от чего у нее когда-то подкашивались колени.
— Зависит от того, как далеко ты готова зайти, — ответила Вайлда так же тихо, склонив голову набок, чуть ближе, еще ближе.

Секунда. Две. Три.

Лёгкое, почти незаметное движение вперед.

Они замерли в миллиметре друг от друга. Воздух между ними стал вязким, тяжёлым, напоенным электричеством. Дыхание смешалось — вдох Вайлды, выдох Ады, и уже невозможно понять, где чьё. Глаза Вайлды были открыты — она хотела видеть всё. Хотела видеть этот момент, когда лёд в глазах Ады начнет таять, когда зрачки расширятся, поглощая радужку, когда идеальный контроль даст трещину.

Она видела, как взгляд Ады становится туманнее, теряет фокус, как исчезает насмешка и остается только желание — чистое, обнажённое, такое же древнее, как мир. Это пьянило сильнее любого вина. Власть, которую она чувствовала в этот момент, была абсолютной. Не та власть, которую Ада пыталась демонстрировать хваткой на запястье, а настоящая — власть быть той, перед кем падают маски.

Их губы разделяло лишь дыхание: тёплое, прерывистое, общее.

Вайлда не двигалась, и не делала последнего шага. Она смаковала это мгновение подвешенности, этот мост между прошлым и будущим, между ненавистью и чем-то, что было глубже и сильнее любых определений. Она хотела, чтобы Ада чувствовала это. Чтобы Ада ждала. Чтобы Ада хотела.

Искра между ними превратилась в пламя, но пламя это пока не обжигало — оно лишь согревало, освещая всё тёмные углы, куда они годами прятали свои настоящие чувства. Вайлда стояла так близко, что видела каждую ресницу Ады, каждый блик в её глазах, каждую микроскопическую пору на идеальной коже. И в этой близости не было пошлости — была обнаженная, пугающая своей силой правда.

Две красивые девушки, застывшие в преддверии поцелуя. Две соперницы, две половинки одного разбитого целого, готовые либо разбиться окончательно, либо наконец-то сложиться в единый узор.

Вайлда ждала, и в этом ожидании была вся её новая сила. Она чувствовала, как напряжение между ними достигло той точки кипения, когда воздух становится плотным, почти осязаемым. Она могла бы поцеловать Аду прямо сейчас — это было бы просто, естественно, желанно. Но она хотела другого — она хотела, чтобы Ада сделала первый шаг. Чтобы старая динамика, где Ада всегда была той, кто контролирует, наконец разрушилась. Чтобы Ада признала — не словами, а действием — что она тоже уязвима, тоже хочет, тоже боится.

Вместо поцелуя Вайлда наклонилась и коснулась губами щеки Ады. Легко, почти невесомо, словно крыло бабочки. Ее шепот обжег кожу:
— Вижу, что ты соскучилась, — она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Ады. В них было что-то новое — потерянность, которую та так отчаянно пыталась скрыть за маской надменности. — Но как далеко ты готова зайти? — продолжила Вайлда, и её голос звучал низко, вкрадчиво, обволакивающе. — Твоя храбрость напускная или настоящая? Покажи мне.

Она прижалась сильнее, всем телом чувствуя жар, исходящий от Ады. Сквозь тонкую ткань топов она ощущала каждый вдох, каждое биение сердца, которое, кажется, сбилось с привычного, уверенного ритма. В прошлом Вайлда бы смутилась, отступила, спрятала глаза. Но теперь её тело было гибким и горячим, податливым в своей силе, готовым к любому развитию событий. Она бы с легкостью переступила этот порог сама — но ей нужно было другое. Она хотела либо смутить Аду своей откровенностью, сломать эту идеальную броню, либо наконец понять, есть ли за всей этой игрой что-то настоящее.

Ада молчала.

Это молчание было громче любых слов. Вайлда знала этот язык — язык тел, язык прикосновений, язык дыхания, сбивающегося в самой интимной близости. Она научилась ему на сцене, в полумраке клубов, в мгновениях, когда слова были лишними.

Она наклонилась ниже, коснулась губами шеи Ады. Там, где пульс бился особенно сильно, выдавая истинные чувства.

Как же прекрасно пахла Ада. Этот аромат — знакомый до боли, до дрожи в коленях — смешивался с жаром её кожи, создавая коктейль, от которого у Вайлды слегка кружилась голова. Она помнила этот запах. Она думала о нём ночами в одиночестве, когда прокручивала в голове их прошлое, жалея, что когда-то, из-за своей дурацкой скромности и страхов, упустила шанс быть по-настоящему близкой с этой девушкой. Сейчас скромности не осталось ни грамма.

Её губы едва касались нежной кожи, скользя по изгибу шеи вниз, к ключице. Медленно. Дразняще.
— Мне кажется, или ты дрожишь, Ада? — прошептала Вайлда, и её горячее дыхание коснулось влажного следа, оставленного губами.

Она слегка подула на кожу — лёгкий, прохладный поток воздуха после жара губ заставил тело Ады отреагировать мгновенно. Вайлда видела, как предательские мурашки пробежали по её коже, как напряглись мышцы плеч, как перехватило её дыхание.
— Нравится? — Вайлда улыбнулась, чувствуя свою власть.

Её руки жили своей жизнью. Одна лежала на шкафчике, удерживая Аду в плену, другая скользнула по талии, едва касаясь, очерчивая линию бедра через тонкую ткань белья. Невесомо, словно ветерок. Дразняще, как обещание того, что могло бы быть дальше, если Ада решится.

Она снова коснулась губами шеи — теперь чуть ниже, там, где кожа особенно нежная. Вдохнула аромат, смешанный с лёгким запахом геля для душа. Настоящая Ада — живая, горячая, немного сбитая с толку. Не идеальная картинка с плаката, а девушка из плоти и крови, которая стояла перед ней и молчала, потому что слова застряли в горле.

Вайлда отстранилась ровно настолько, чтобы видеть лицо Ады. Та стояла неподвижно, в её глазах искра, но Вайлда знала — за этой неподвижностью скрывается ураган. Зрачки расширены, дыхание поверхностное, частое, губы чуть приоткрыты. Она хотела продолжения, боролась с собой. Проигрывала эту битву с каждой секундой.

Вайлда провела кончиками пальцев по её руке — от плеча до локтя, едва касаясь, дразня. Кожа Ады горела под этими прикосновениями. Её одно лёгкое движение — и пальцы Вайлды коснулись её ладони, переплелись с её пальцами. Ада не отдернула руку. Не сжала ответно. Просто позволила этой близости быть.

— Ты так хочешь меня, что даже слова забыла? — безапелляционно прошептала Вайлда, снова приближаясь к её губам, но не целуя. Останавливаясь в миллиметре, дразня своим дыханием, своей близостью, своим запахом.

Она чувствовала, как сердце Ады колотится где-то рядом — или это её собственное сердце отбивало этот бешеный ритм? Уже невозможно было различить, где кончается одна и начинается другая. Их тела говорили на языке, который не требовал перевода.

Вайлда снова коснулась губами — теперь уголка губ Ады. Самый краешек, дразнящее обещание. И отстранилась. Снова вдохнула её запах. Снова провела рукой по талии, чуть смелее, но всё ещё не переходя границу.
— Покажи мне, Ада, — её шепот обжигал. — Сделай хоть что-то. Докажи, что ты не просто красивая картинка, привыкшая жить по сценарию. Здесь тебе сценарий никто не написал. И что будешь делать?

Жар между ними стал почти невыносимым. Воздух в раздевалке, казалось, накалился до предела. Вайлда стояла так близко, что видела каждую эмоцию, пробегающую по лицу Ады — борьбу гордости и желания, страх и голод, воспоминания о прошлом и жажду настоящего.

Она ждала, дразнила, и провоцировала. И знала, что если Ада сейчас не сделает шаг, победа всё равно будет за ней — потому что она заставила королеву квиддича молчать, заставила её дрожать, заставила её хотеть так отчаянно, что это невозможно было скрыть.

И в этом молчании, в этом напряжении, в этом жаре, который плавил воздух между ними, было больше интимности, больше правды, чем в любом поцелуе.

Подпись автора