эрик  лежал в полуобморочном состоянии на кровати, в чистой, братовой футболке, чувствуя себя не сыном, а вещью, которую только что обслужили перед возвращением на полку. в ушах стоял гул, а в висках зарождалась знакомая, ядовитая боль — щиты рухнули, и мир готов был ворваться в него шквалом чужих чувств. он пытался сжаться внутрь себя, но был слишком истощен, слишком пуст.

и тогда, наконец - то, дверь с грохотом распахнулась. ворвался тео. не брат — стихия. ураган из сбитого дыхания, развевающихся тёмных волос и глаз, в которых бушевал пожар из ярости, ужаса и дикой, невысказанной надежды. волна его эмоций ударила в эрика с такой физической силой, что у него потемнело в глазах. это не был просто поток. это было цунами. ярость — обжигающая, направленная на стены, на отца, на всю эту тюрьму из камня и высокомерия. паника — липкая, первобытная, от мысли, что он мог опоздать. решимость — внезапная, кристально-четкая, как удар стекла. и под всем этим — глубокое, рвущее душу отчаяние. отчаяние человека, который уже однажды потерял слишком много и готов на всё, чтобы не потерять снова.

эрик не мог пошевельнуться. он мог только чувствовать. каждую эмоцию, каждую вибрацию отчаяния брата, как будто его собственную нервную систему вывернули наружу и подключили к этой бушующей душе. голова раскалывалась от боли, но ещё сильнее болело внутри — в том месте, где когда-то жило что-то своё, а теперь была лишь выжженная пустота, резонирующая с чужим горем. он смотрел, как тео, не глядя на него, в яростном, отчаянном порыве хватал его вещи. старую сумку. книги. плащ. каждое движение брата было криком: “я тебя забираю! я тебя спасаю!” и в эрике, сквозь боль и паралич, что-то забилось в ответ. тихое, давно задавленное, но живое. желание. острое, как нож. желание вскочить, схватить эту сумку, броситься за ним. убежать. навсегда. упасть в этот ураган и позволить ему унести себя прочь от мантий, масок, артефактов и ледяного взгляда отца. эрик хотел снова чувствовать тео — не в истеричных попытках собрать вещи, а в ином, забытом пылу. хотел слышать его смех в темноте, а не рев толпы на стадионе. хотел, чтобы эти сильные, уверенные руки снова закрыли его от мира, взяли под защиту. он, старший брат, пожиратель смерти, в этот миг отчаянно хотел стать тем, кого можно спасти. но тут же, как удар хлыста, приходило осознание. он не может. за его спиной висели обязательства, тяжелые, как свинцовый плащ. брак по расчету с фелицией — не любовь, но союз, клятва, политическая цепь. долг перед тёмным лордом, чьё одобрение теперь жгло его хуже пощечины. этот внутренний непонятный комок — дикое, животное желание бежать и холодная, железная цепь долга — рвал его на части.

эрик открыл рот, чтобы закричать, чтобы сказать “да!”, чтобы просто позвать брата по имени. но из пересохшего горла не вышло ничего, кроме хрипа. и тогда тео обернулся. их взгляды встретились. и в васильковых глазах, помимо ярости и решимости, эрик увидел ту самую рану, которую нанёс он сам

я не чувствовал тебя. твой браслет……он не отвечал. и я подумал, что тебя больше нет.

и в миг, когда по щекам брата покатились слезы, стыд нахлынул на эрика такой сокрушительной волной, что он едва не согнулся пополам. браслет. символ их тайной связи, их клятвы, всего, что было по-настоящему их. и он его потерял. в грязи, в хаосе, в пылу сражения за идеалы. он потерял последнюю нить, связывающую его с человеком, которого… которого он до сих пор любил. больше, чем боялся отца. больше, чем чтил долг. больше всего.

отчаянно, молча, взгляд эрика метнулся к пустому запястью, потом — в глаза тео. он пытался вложить в этот взгляд всё: извинение, ужас, стыд, немой крик о том, что он не хотел, что это был несчастный случай в том аду, куда он сам себя загнал. он пытался объяснить без слов, что браслет был для него всем, что его потеря — не предательство, а самая страшная из его неудач. но как объяснить это тому, кто верил в эту связь как в последнюю истину? роули видел, как тео читает эту немую агонию на его лице. видит его стыд. и, возможно, принимает его за что-то иное. за равнодушие. за выбор в пользу того мира, который их разлучил. за нелюбовть…

словно на дне ледяного колодца, внутри что-то дрогнуло. желание, страх потерять тео навсегда, оказалось сильнее свинцовой слабости в костях, сильнее сковывающего стыда. и эрик зашевелился. уперся обеими ладонями в матрас. мышцы дрожали от непосильного усилия. каждый сантиметр был пыткой. но эрик встал. шатко. как новорождённый, что сделав один неверный шаг, ощутил, как пол ушел из-под ног.

нет. он не шёл. он падал вперёд, прямо в пространство, разделяющее их. вот только тео отреагировал мгновенно и поймал, едва не рухнув под чужим весом. эрик вцепился в кофту тео, лицом уткнувшись в столь привычное и любимое пространство, в сгиб шеи. — я… не умер, — прошептал он, и слова обожгли губы, как признание. — тео… я… прости. браслет…он.. я просто… потерял. в суматохе в министерстве. не… не нарочно. меня схватили и пытались повалить на пол, — он выдохнул это, как последнюю молитву. это было не красивое признание. это был крик тонущего, который наконец-то увидел свет на поверхности. — прости, что напугал. я люблю только тебя, — эрик задрожал — и от слабости, и от чудовищной уязвимости этого признания. он ждал отторжения. гнева. неверия. но лишь сильнее впивался пальцами в ткань, будто это единственное, что удерживало его от полного распада в этом объятии, которое было и спасением, и самой страшной пыткой — потому что напоминало обо всём, чего он себя лишил.