лондонский тусклый свет, пробивавшийся сквозь пелену облаков, кажется стефани отражением ее собственного дня — серым, вытянутым в бесконечную нить рутинных поручений. она идет по тротуару, автоматически уворачиваясь от спешащих прохожих, ее мысли сейчас там, в министерстве, где груды пергамента ждут своего часа. в воздухе витает запах жареных каштанов и влажного асфальта, и этот бытовой коктейль на мгновение перебивает вечный фоновый шум — тот, что доступен лишь ей. эхо чужих ушедших жизней, обрывки эмоций, тихий шепот духов, который для нее теперь что-то вроде второго дыхания. она умеет отгораживаться, возводить стены, но иногда особенно горькие ноты пробиваются сквозь броню.

и именно в тот момент, когда она мысленно выстраивает эти стены выше, мир резко сужается до одной точки. в нескольких шагах от нее, замерший в подобном же недоумении, стоит он.

чертов томас трембле.

не кузен томми, не знакомый с детства мальчик, а взрослый мужчина, чей силуэт кажется до боли знакомым, несмотря на прошедшие годы. почти десять лет. почти целое десятилетие молчания, начавшееся с разорванного кармана пальто, мерзкого слизняка в тарелке и гневных слов во время танца. глупая, наивная ссора детей, которую гордость возвела в ранг чуть ли не вечной вражды.

стефани чувствует, как подкашиваются ноги, но ее лицо остается бесстрастным, высеченным из мрамора холодной элегантности. она — мелифлуа. она — та, кто всегда продумывает ходы наперед. но этот ход… эту встречу… она не предусмотреть не могла. черт.

при виде него на нее накатывает волна самых различных чувств. острое удивление. глухое, приглушенное одиночество, такое родное, что у нее внутри что-то сжимается. и желание. жажду доказать что-то этому миру. самое интересное.. рядом с ним это словно смотреть в кривое зеркало и видеть собственное отражение, искаженное, но до мелочей узнаваемое.

проходи мимо, — приказывает она себе. — сделай вид, что не заметила. не смотри на него. думай об эдди и только о нем. у вас же завтра очередное свидание.

но ее ноги будто врастают в брусчатку. трембле тоже не двигается. они застывают в немом диалоге, где слова тупо лишние, а вся их общая история — ссоры, насмешки, невысказанное — витает в воздухе между ними, густая, как патока.

внутри стефани бушует буря, а хитрый ум лихорадочно перебирает варианты: язвительное замечание, холодный кивок, просто уйти. но глубоко под слоями расчетливости и надменности шевелится что-то теплое и беззащитное. та самая девочка-подросток, которая втайне восхищается его дерзостью. та, что глупо, странно и наивно почувствовала себя менее одинокой, когда они ссорились, потому что хоть какая-то эмоция была лучше равнодушия.

он ей не ненавистен. о, нет. ненависть — это слишком просто, слишком очевидно. то, что стефани испытывает, это сложный и запутанный клубок из старой обиды, досады и… признательности. именно их стычка закалила ее, заставила построить первые, самые крепкие и щиты против мира духов и людей.

и сейчас, глядя на него, на этого взрослого томаса с тенью былой угловатости в чертах лица, она понимает: их объединяет не только кровное родство. их объединяет одиночество двух людей, отчаянно пытающихся доказать свою значимость в мире, который они сами для себя выбрали. он — здесь, в лондоне, далеко от дома. один. его отец тоже мертв. она — здесь же, закованная в доспехи проницательности, скрывающая от всех свою уязвимую, слишком чуткую душу.

сделать первый шаг? ни за что. но и пройти мимо, сделав вид, что ничего не было, что эти десять лет и эта внезапная молчаливая исповедь друг друга не случилась — было уже невозможно.

их взгляды встретились, и в серых глазах томаса она прочла то же смятение. барьеры дали трещину. игра началась вновь, но ставки были уже совсем другими.

смотрю, ты купил новое пальто. появились деньги и ты хранишь порванное под подушкой в знак обо мне?