Джорджина знала, что делает. Или, по крайней мере, пыталась в это верить. Она уже поняла, что преподаватель древних рун нравится ей совсем не как преподаватель. В её душе вспыхнуло нечто большее, тихое, упрямое, то самое чувство, которое не даёт покоя и днем, и ночью. Она шла к нему осторожно, будто по льду — маленькими шагами, не желая спугнуть ни его, ни саму себя. Просила помочь с переводами, предлагала остаться после занятий, искала поводы, чтобы быть рядом.

Но чем больше она старалась, тем сложнее всё становилось. Профессор Хилл оставался невозмутим, холоден и вежлив, как всегда. Его улыбка — редкая, ровная — сводила её с ума именно своей отстранённостью. Тогда Джорджи, как это с ней бывало, пошла на крайние меры. Когда не знаешь, что делать — проще рискнуть. Она подлила ему амортенцию.

Наверное, это и было её самой большой ошибкой. Хилл изменился — не так, как она ожидала. Вместо тепла пришла отчужденность. Его взгляд стал колючим, слова — сухими. Дополнительные занятия прекратились, и между ними словно выросла стена.

А спустя пару недель он вдруг оставил её после урока.

— У меня по зельеварению — Превосходно, — произносит она, подходя ближе. Он всё ещё держит дистанцию, будто боится даже случайного касания. Пан или пропал — другого не дано. — Это была очень глупая затея, признаю, но вы совершенно не обращали на меня внимания, сколько бы я ни старалась.

Джорджи едва заметным движением взмахивает палочкой за спиной — дверь закрывается бесшумно. Воздух в кабинете густеет, будто от заклинания. Она делает шаг и опирается на его стол, чувствуя, как сердце бьется в висках.

— Я вам совершенно не нравлюсь, профессор?

Её голос дрожит, но в глазах — вызов. В них отражается пламя, запрет, жажда — всё сразу. Она понимает, что играет с огнем. Но когда, если не сейчас, жить?
Сны о нём давно перестали быть просто снами — они вытеснили всё остальное. И теперь, стоя перед ним, она чувствует: назад уже не вернуться.