эрик стоял в своем кабинете, уставившись в темное стекло окна, за которым копошилась чужая жизнь. стекло отражало его собственное лицо — бледное, с резкими чертами, с темными кругами под глазами. обливиатор. стиратель памяти. ирония судьбы заключалась в том, что он был не в состоянии стереть самую мучительную, самую опасную память из своей собственной головы.

помолвка с фелицией. звучало разумно, холодно, по-слизерински прагматично. она — своя, проверенная, из хорошей семьи. она смотрела на него с тихой, спокойной привязанностью, в которой не было ни капли того безумия, что сводило его с ума. это политический ход, который все прочтут правильно. для министерской карьеры, для его места здесь и среди пожирателей — это безупречный шаг. фелиция его не любит. вернее, любит так, как умеет. спокойно, удобно, без лишнего жара. в её взгляде нет того всепоглощающего огня, который сжигает изнутри; её отношение — как ровное пламя в камине: предсказуемое, согревающее, безопасное. с ним не сгоришь. в нём можно… существовать. это был безопасный порт. укрытие. и он, трус, решил в него зайти.

а потом появился он. тео.

не стукнув, ворвался, как буря. весь — сжатые кулаки, взъерошенные волосы, глаза, полные такой боли и гнева, что у эрика перехватило дыхание. он неделю избегал этой встречи, прятался за бумагами министерства, за формальностями помолвки, надеясь, что яд новости как-нибудь сам собой нейтрализуется. наивный идиот.

почему? всего одно слово от тео прозвучало как заклинание круциатус.

и все пошло под откос. приглушенные, шипящие от ярости и боли их голоса в стенах звуконепроницаемого кабинета. обвинения, которые резали острее любого диффиндо.

тео, детка, все не так, как ты думаешь. я люблю только тебя. — что еще эрик мог ответить? что этот брак — щит? для них обоих? в мире, где их связь, будь она раскрыта, стала бы клеймом позора и мишенью для насмешек даже среди своих? что он боится? не за себя — за тео. всегда за него.

но слова вышли искаженными, жестокими. — ты не понимаешь. тебе всегда было плевать на долг и семейное имя, но я не ты. я не могу так распоряжаться своей жизнью, у меня есть обязанности. — роули говорил о долге, о выгоде, о здравом смысле. смотрел, как в любимых глазах, всегда таких теплых и понимающих, гаснет свет и замерзает лед. каждое его рациональное объяснение было ножом, который эрик с наслаждением мазохиста вонзал сам в себя, наблюдая, как кровоточит их связь. как между ними встала тень фелиции, тихой, ничего не подозревающей фелиции, и его собственной трусости, тяжелой, как свинцовый плащ.

это было невыносимо. каждое слово, брошенное тео, било точно в цель. голос брата — хриплый, сдавленный от боли — резал по живому, по той самой части души, которую эрик тщательно прятал под маской ледяного прагматизма.

в какой - то момент эрик уже почти поднял руку, отчаянное желание коснуться, удержать, стереть этот разговор, как стирают воспоминания магглам, захлестнуло его. но в этот миг — шевеление за дверью. едва уловимое, но для него, чья работа — слышать даже шорох мысли, оно прозвучало громче любого крика. кто-то там. стоял. и слушал.

ледяная волна страха, острее и реальнее всей их ссоры, смыла все остальные чувства. его рука, тянувшаяся к тео, резко упала. голос, только что дрожащий от подавленной ярости, внезапно и вовсе “пропал”.

тише. роули прикоснулся к запястью, быстро и ровно провел по браслету, передавая переживания и мысли. внутри же … внутри он чувствовал жгучую пустоту там, где секунду назад бушевала буря. теперь здесь была только тишина, натянутая, как струна, и невидимое, подслушивающее присутствие за дубовым полотном. его помолвка, его трусость, его жертва — все это вдруг стало невыносимо мелким на фоне этого нового, безликого ужаса.

сердце его разрывалось на части, потому что он не знал, что больнее: ярость в глазах брата или слепая, животная необходимость сейчас его прогнать. ради его же спасения.