Хоган был одним из тех, кого война сделала, но не сломала или, по крайней мере, сломала так изящно, что трещины были видны лишь при определенном свете. Ей бы точно не понравилось. Когда-то он верил в великолепные иллюзии, в любовь, которая переживет все и всех, в честь, которая чего-то стоит, в страну. Иллюзии рухнули так быстро, что стало невыносимо тошно. Это ведь для блага Бернис. Что он мог дать ей? А чего достойна она?

Афганистан оставил на нем отпечаток, не столько в виде шрамов на теле, сколько в виде привычки к тишине. Там, среди выжженных гор, чужих звезд, чуждой речи и привычек, он научился жить с пустотой внутри. Только четкие команды и алгоритм, который не подводил. А еще отсутствие жалости и боли. После были миссии, которые не значились ни в каких отчетах, деньги, которые не пахли, и приказы, которые не обсуждались. Колсон предлагал сделки без вариантов, отдавал приказ и Майкл выполнял.

А потом случилась Бернис.

Она появилась в его жизни снова, как призрак из прошлого, которое он тщательно хоронил под слоем цинизма и холостых патронов. Десять лет, целая эпоха. Она была все так же ослепительна, чертовски умна, обаятельна, но теперь смотрела так, как смотрели на него женщины в хиджабах – он чужак. Майкл стоял у ее машины, стараясь сохранять офицерскую выправку, при этом держаться неформальной обстановки. Идиот. Дверь перед ней открыта, он как слуга, где мистер Харт снова указывает ему на свое место. Когда-то давно он клялся ей в вечной любви под звездами и пение птиц.

Утренний Нью-Йорк: суетливый, суматошный, где-то там, в своих стеклянных башнях, люди вроде Харта вершили судьбы, не пачкая рук. Майкл знал правила их игры, но теперь он был не пешкой, а игроком, правда, ставки оказались выше, чем он рассчитывал.
- Все так, - он немногословен, не знает как снова с ней общаться, сохраняя неловкие паузы, делая вид, что их ничего не связывает.

- Ты врач? – он не удивился, просто хотел подтопить лед, - ты вроде хотела пойти в бизнес, по стопам отца? Машина отъезжает в сторону больницы. Это было слишком давно и прошло достаточно времени. Она всегда была умницей, талантливой во всем, но он прекрасно изучил ее досье, зная о ней больше, чем она сама. В зеркале он видит, как пальцы Бернис касаются стекла, запуская в салон воздух. Она не может дышать, ему это тоже дается с трудом.

Все ее указания он выполняет также беспрекословно, как и приказы командира. Диск в проигрывателе, пальцы вводят на дисплее третью композицию и громкость на двенадцать, она будет спасать судьбы сегодня, он эти судьбы отнимает, весьма интересно. Смогла бы она быть полевым хирургом? Они лишены жалости, только холодный расчет и цель: спасти быстро и порой грязно.
- Мы пересеклись возле ресторана, я просто оказался рядом, случайность.

Вовсе нет, продуманный до мелочей план, который прошел практически идеально, не считая показательной пули от Колсона, которая доставляла дискомфорт.

- Я не знаю, Бернис, - он смотрит в боковое зеркало, перестраивается в левый ряд, - это не мое дело. Мое дело – ты. Но не стал это добавлять, чтобы не бередить старые раны. За десять лет он так и не смог найти ту, с которой хотел бы построить дом и семью, сменить опасность на стабильность, хотя и хотел.

Пальцы сжимают кожаную оплётку крепко, она читает папку, хмурится, о чем-то думает. Ему нравится.
Как мне к тебе обращаться?
Этот вопрос резанул, как нож. Она говорила так, будто он был для неё чужим. Так и было. Он и правда стал чужим, человеком, который когда-то разбил сердце, заявляя, что собирается поступать в военную академию и им нужно расстаться. Осталась лишь пустота.

- А как ты хочешь? – она поднимает темы, из-за которых он не мог заснуть до 4 утра, все курил и  курил, читал досье, думал. В итоге она останется снова с разбитым сердцем, а он с новым званием и повышением, нужно ли ему это? - Я все тот же Майкл, можешь звать меня так.
Он видел, как она боролась с эмоциями, как её пальцы дрожали, перебирая бумаги. Видел, как она подставила лицо ветру, словно надеясь, что холодный воздух смоет всё - и его присутствие, и прошлое, и эту нелепую, невыносимую несправедливость.

- Как мне называть тебя? Мисс Харт? Миссис? – прощупывает почву, хотя знает, что она тоже одна. Если не скрывает кого-то в стенах больницы. Она заслуживает абсолютного счастья.

- Будет так, как скажет твой отец, обсуди это с ним, - он был категоричен, хотел предоставить ей иллюзию выбора, то что она может согласовать все с горячо любимым и заботливым папочкой, на деле он скажет ей, что гостевая спальня в ее квартире уже выделена, вспомнит, есть ли там вторая ванная, скажет, что наверное так будет удобно, будет настаивать на том, что он очень переживает о дочери и не хочет, чтобы она оказалась в беде и добавит, что ей следует просто немного потерпеть эти неудобства.

Останови машину, Майк, мне нужно выйти.
Он остановил. Наблюдал, как она уходит, прямая и гордая, не оглядываясь. Он шел следом, машину заберет потом. Такой он её и запомнил, слишком сильной. Даже когда мир рушился, она не сгибалась. Майкл наблюдал, как Бернис уходит по длинному больничному коридору, её шаги быстрые и чёткие, будто она отмеряла ими дистанцию не только между собой и операционной, но и между собой и ним. Он стоял у стойки охраны, механически отвечая на вопросы, подписывая бумаги, чувствуя, как формальности этой процедуры натягиваются на него, как чужая униформа.
- Капитан? - охранник протянул ему бейдж. - Носите на виду.
Майкл кивнул, прикрепил пластиковую карточку к лацкану пиджака. Теперь он официально стал частью системы, частью больничных коридоров, дежурного кофе, тревожных гудков и её жизни.
Его бы и не пустили в операционную, но он наблюдал с балкона, сидел вдали, чтобы не раздражать ее. В голове крутились её слова.

Как мне к тебе обращаться?
Как будто между ними не было тех ночей, когда она смеялась, запрокинув голову, а он клялся, что однажды увезёт её далеко от этого города.
Ты будешь сопровождать меня везде?
Он сжал кулаки, а в кармане жужжал телефон.
- Как наш клиент?
- На операции.
- А ты где?
- Делаю свою работу.
- Не зарывайся, Хоган. Ты не там, чтобы переживать. Ты там, чтобы следить.
Майкл не ответил. Просто положил телефон в карман.
Прошло восемь часов.

Майкл видел, как она вышла из операционной подавленная. Видел по её лицу, ещё до того, как она бросила маску на пол. Он знал это выражение. Видел его слишком много раз в Афганистане, в госпиталях, на лицах медиков после бессонных смен. Пустота. Та самая, что остаётся, когда ты отдал всё, а мир взял и этого оказалось недостаточно. Он шёл за ней, не приближаясь, но и не отставая. Крыша встретила их резким ветром. Бернис сжалась, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. А потом опустилась на корточки, и её плечи содрогнулись, но не от холода. Внутри что-то начало рваться, как струна, натянутая слишком сильно. Она начинает растирать грудную клетку руками, лицо её было бледным, тени под глазами гуще, чем он помнил и это тоже убивало его медленно изнутри.

-Он не выжил.
Майкл молчал в этот момент. Что он мог сказать? Что это часть работы? Что она сделала всё, что могла? Она и сама это знала. Пустые слова не помогали, он убедился в этом давно, когда хоронил своих. Но когда она спросила про сигарету, машинально полез в карман.

Он достает две сигареты, протягивает одну Бернис, зажимает свою губами и прикуривает, сначала ей, затем себе. Они стояли в молчании, смотря на город, а где-то там, в конце коридора звонили телефоны и чей-то голос кричал: Код синий, палата 504!

- Сколько тебе было? - внезапно спросил он, - когда ты первый раз потеряла пациента?
Он выпускает дым и смотрит на нее открыто, без масок и отвода взгляда, потому что сейчас ей нужно именно это.

- Когда я был на войне, у меня был парень в отряде, совсем зеленый, девятнадцать лет. Пуля прошла в двух сантиметрах от сердца, я тащил его три километра до зоны эвакуации. Он умер у меня на руках, когда вертолёт уже был в поле зрения.

Эта история не была показательной, она была одной из. Его мать писала Майклу письмо, где благодарила за помощь, за то, что не бросил его на растерзание талибам. А он лишь крутил в голове мысли, что мог бы поторопиться, мог бы не брать его с собой, мог бы оставить в лагере. Вертолет мог бы лететь быстрее, в горах могла бы не быть засада. Мог бы, могла бы, могли бы. Все случилось именно так.
- Ты не можешь спасти всех, но ты пыталась.

Бернис затянулась глубоко, так что кончик сигареты вспыхнул ярко-красным в вечерних сумерках. Дым вырывался из её губ клубами, смешиваясь с холодным воздухом. Он помнил это чувство, когда кажется, что земля уходит из-под ног, а все твои навыки, весь опыт вдруг оказываются бесполезными.
- Знаешь, я думаю, когда на твоем операционном столе окажется другой ребенок с подобным диагнозом, ты спасешь его.

Они стояли молча, слушая, как ветер гуляет между вентиляционными трубами. Где-то внизу, в больничном дворе, заскрипела калитка, чьи-то шаги застучали по асфальту. Самое страшное, что с каждым разом становится чуть легче. Будто учишься с этим жить, становишься холоднее и отстраненнее и это… это пугает больше всего.
- Отвезти тебя домой?