Амикус сам не понял, как оказался у окна. Раз, и костяшки прошивает резкой болью, два, и он уже упирается здоровой ладонью в подоконник, чувствуя, как нагретое за день дерево обжигает кожу, три, и дыхание сбилось, а грудь заходила ходуном, будто бы раскаленное, плотное марево, которое кто-то глупый - наверное, старик из Перу, - назвал воздухом, оказалось непригодным для дыхания одного конкретного волшебника. Он смотрел в одну точку – туда, где лениво колыхались верхушки вековых деревьев, посаженных задолго до рождения близнецов. Правая рука безвольно свисала вдоль тела, и кровь, густая, темная в ярком солнечном свете, медленно стекала по пальцам, собираясь в ложбинках между сухожилиями и срываясь вниз редкими, тяжелыми каплями. Капли эти падали на пол медленно, но неумолимо, как готовый остановиться метроном, все еще отсчитывающий такты, оставшиеся до момента, когда придется обернуться и посмотреть сестре в глаза.

Сад за окном жил своей жизнью, той, что царила здесь каждое лето. В кронах старых вяза и платана возились птицы, оглашая округу ленивым, сонным щебетом; где-то далеко, у пруда, громко стрекотали цикады; ветер, горячий и ленивый, едва шевелил тяжелые, налитые августовской зеленью листья, и те отвечали ему сухим, шуршащим шепотом, от которого веяло таким покоем, такой безмятежностью, что это казалось самым настоящим издевательством. Потому что внутри, в груди у Амикуса, не было ни покоя, ни безмятежности. Там клокотала ярость, не способная найти ни выхода, ни цели. Выплеснуться было не на кого. Дома не было тупых ублюдков, которыми кишела школа, вывести которых из себя не стоило ровным счетом ничего. А Лекто мало подходила на объект для злости. Провоцировать же на агрессию мать или домовиков было бесполезно – те обладали твердолобостью похлеще дракона Грегори, дремавшем в рокарии на протяжении веков.

Кэрроу пытался взять себя в руки. Пытался дышать размеренно, но воздух застревал в горле комом. Перед глазами все еще стояли страницы дневника сестры – пожелтевшие и неровные, отражающие его, Амикуса, слабость. В глазах Алекто брат не был сильным. Его слова не являлись авторитетом. Он не был даже тем, с кем стоило делиться переживаниями. Был каким-то жалким и никчемным, кого можно пожалеть, когда ему плохо, но не обратиться за помощью. С кем хорошо только когда все хорошо, а когда плохо – есть блядский дневник, с которым можно поделиться абсолютно всем. Эта мысль, пусть и не была до конца объективной, жгла изнутри раскаленным железом. Мик сжал ладонь, упирающуюся в подоконник, в кулак, вдавив тот в дерево до боли. Так было проще не сорваться и не запачкать обшивку стен в комнате Алекто кровью дважды.

За спиной послышались шаги той, что молчала целый дракклов год. В присутствии сестры Амикус напрягся, не оборачиваясь. Он не был готов к диалогу, не был готов к обвинениям, не был готов ни к чему, что обязано было произойти, что он спровоцировал сам: мог же закрыть книжонку, кинуть ее на кровать и уйти из комнаты; мог же позволить себе остыть, обдумать все, а вечером уже говорить. Но нет. Нужно было ворваться к Лекто в ванну, испортить день и ей, и себе. И из-за чего? Из-за Ноа, который был рядом все это лето, всю весну, зиму и осень, прямо тут, на страницах ебаного дневника. Мик по-прежнему стоял у окна, глядя в сад, и лишь желваки, заходившие на углах челюсти, выдавали бурю, что бушевала внутри. Алекто сотрясла воздух комнаты вопросами, которых Амикус и ожидал: к кому ей было идти и какого… он полез. Действительно, - Кэрроу хмыкнул в ответ своим мыслям, - я же мог узнать все как-то иначе. Конечно! И как я раньше не догадался?

Просьба посмотреть на сестру заставила парня оттолкнуться от подоконника, но не для того, чтобы повернуться к ней. Амикус принялся мерить комнату шагами, как делал всегда, когда эмоции перехлестывали через край и требовали хоть какого-то выхода. Шаги его были широкими, рваными, дыхание шумным, а рука, разбитая и кровоточащая, то и дело взлетала в воздух в резком, брезгливом жесте: он стряхивал с пальцев кровь и капли ее разлетались по вещам, полу и стенам, будто он метил само пространство вокруг своей болью, не в силах удержать ее внутри. Он был в бешенстве, каждый раз ощущая новую горячую волну в центре солнечного сплетения, когда взгляд невольно мазал по девице, закутанной в полотенце, для которой он оказался недостойным откровений и что была центром его мира. Было тошно. Физически. Хотелось хлопнуть дверью и ничего не слушать, забыть про все напрочь, но с Лекто Амикус не мог так поступить.

Сестра продолжала говорить что-то про изуродованные страницы, про то, что он оказался прав, а Амикус слушал ее, но будто бы услышать не мог. Слова доходили до него с задержкой, с искажением, как звук, преодолевший толщу воды. Кэрроу требовались несколько долгих секунд, чтобы смысл сказанного мог пробиться сквозь пелену ярости, застилавшую разум. Он остановился и долго выдохнул лишь тогда, когда ладонь Лекто коснулась его плеча. Прикосновение было практически невесомым, нежным, но кожа под тонкой тканью вспыхнула, а мышцы закаменели. Он не дернул плечом, хотя желание отстраниться присутствовало, а просто развернулся, встречаясь с девчонкой взглядом и вскидывая подбородок повыше, будто бы в том жесте была хоть какая-то нужда. Грустные серо-зеленые глаза напротив ощущались как предвестие катастрофы. Листая дневник, Амикус не придал особого значения старательно обезображенным страницам, списав все на девчачью эмоциональность, на дурацкую привычку драматизировать то, что драматизации не стоило. Но сейчас, услышав, что он был прав, и глядя в глаза сестры, будто бы мог прочитать в них все ответы, Амикус уже не был так уверен в собственных выводах.

- К кому идти? – Он вскинул брови, когда она попросила ответа, и убрал ее руку. – Дело не в том, к кому идти, а в том, что ты не пришла. Ты молчала год, Лекто. Если бы я все знал, я бы решил эту «проблему», - он обозначил пальцами кавычки, - раньше, чем тебе пришлось бы искать утешения. Но ты решила, что я…

Амикус не стал договаривать, вновь сжав зубы. Он все еще злился на нее, но все, что он мог бы сказать по поводу своего неведения о том, что с ней происходит, прозвучало бы как детская обида. Он снова был бы в позиции того, кого надо утешать. В позиции того, кем сестра видела его на протяжении всей жизни. Не умеющим справляться с собственными эмоциями и проблемами мальчиком. И правда, что с него взять. Не идти же к этому сосунку за помощью. Лучше терпеть полгода домогательства.

И, все же, он что-то упустил. Это чувство не позволяло Кэрроу всласть упиться в должной мере собственной никчемностью и злостью. Дело было в тех повидавших жизнь страницах. И в признании Алекто того, что брат был прав. Она так не поступала. Никогда. Могла согласиться молча, но не выделяла правоту близнеца по всеуслышание даже тогда, когда они были вдвоем. Он мог быть самым лучшим, самым любимым, красивым, храбрым, любым, но не правым. Мик не понимал в чем именно его правда. Он смотрел на сестру и чувствовал себя слепым дураком, что тыкается во все углы, но никак не может найти то, что лежит прямо под носом, на самом видном месте. И от этого мерзкого ощущения ярость, клокотавшая внутри, медленно, неохотно уступала место чему-то, что конкретно маячило за изуродованными листами.

— В чем я был прав, Лекто? - Спросил парень после недолгой паузы с интонацией тихого недоумения, за которым, как тень, следовал страх. Тот страх, что вызывал чувство дежавю. Животный ужас, что парень испытал лишь однажды, когда Алекто тем февральским вечером покачнулась над перилами и зеленая лента соскользнула в темноту лестничного пролета. Почему этот страх проснулся и сжал горло в тиски именно сейчас Кэрроу так и не понял. — Что, черт возьми, произошло?

Амикус не спросил напрямую: «Что он с тобой сделал?», потому что произнести это вслух означало бы признать саму возможность, что ебаный Ноа мог что-то сделать с его сестрой прямо у Мика под носом. Не спросил, потому что ответ на этот вопрос мог разрушить абсолютно все: и самого Амикуса, и тот образ мира, где он был защитником, стеной, скалой, о которую разбивались любые опасности. В мире близнецов Кэрроу ни с одним из них не могло произойти ничего по-настоящему страшного, потому что они всегда были рядом. Так и должно было оставаться впредь.

Погода уже несколько дней стояла чудесная, словно пыталась обнять, приподнять и приободрить всех жителей Англии. И, хотя солнце еще не поднялось, чувствовалось, что сегодня оно снова будет освещать землю своими теплыми лучами, делая небо того самого нежно-голубого оттенка, как в детстве, когда бегаешь по лужайке или катаешься на качелях, пребывая в состоянии безграничного счастья. К сожалению, вырастая, большинство людей теряют эту способность радоваться мелочам, но вот Фабиан Пруэтт долго хранил её в своей душе. Сегодня, однако, ни солнце, ни небо, ни теплый ветерок не могли прогнать тучи из его головы.

Карадок был славным парнем, очень славным. "Какого Мерлина он поперся в этот лес один?!" — снова и снова задавал себе Фаб этот вопрос, прокручивая в голове все произошедшее.

Он помнил, как 25 февраля вернулся домой с Берлина, где подписывал контракт с новой лавкой зелий. Вернувшись домой поздно вечером, он рассчитывал переодеться и отправиться в Дырявый котел, чтобы поужинать. Но дома в кресле его ждал Гидеон с кислым лицом, тем самым, на которое смотришь и понимаешь — произошло что-то плохое. И он сообщил, что Дирборн исчез. В доме никого, на работу не вышел. В Ордене никто не знает куда он отправлялся и где находится сейчас.

Казалось бы, за столько лет войны уже можно было бы и привыкнуть слышать плохие вести. Но нет, каждый, каждый гоблиновый раз это словно ногой под дых. Ведь, будем реалистами, люди не исчезают со всех радаров по какой-то хорошей причине! Никто давно уже не выигрывает миллион галеонов в лотерею и не улетает на Гавайи. Люди пропадают, если случилось что-то плохое...

Самое отвратное еще было в том, что орденцы не могли действовать быстро. У них не было никакой информации и вытащить её из лап Министерства не так то просто, не привлекая к себе излишнего внимания. Не хватало еще, чтоб кого-то упекли в Азкабан. Но Фабиан и Гидеон могли поискать Дирборна как друзья. Благо, оба были общительные и имели массу знакомых в Министерстве. Так им удалось узнать лишь одно — у Карадока была секретная командировка, из которой его ожидали 19 февраля и, соответственно, на работу он не вышел. Больше братьям никто из знакомых ничего сказать не мог и на этом их миссия закончилась. Во всяком случае, хотя бы появилась дальнейшая цель — узнать, куда отправился Дирборн.

Заняло это, к сожалению, больше времени, чем хотелось бы. Почти четыре месяца...Фабиан терпеть не мог ждать и, конечно, неизвестность его раздражала. Он понимал, что высока вероятность того, что Дирборна живым они не найдут. Но и не знать, что же с ним произошло, не знать, кто виноват и кто должен понести наказание за произошедшее — это сводило с ума!

Но вот четыре месяца спустя появилась информация. "Уистманский лес? Это что еще за хрень?! — было первое, что он сказал, услышав на собрании Ордена это словосочетание из уст Дамблдора. Он первый раз слышал это название, хотя был неплохо знаком с географией страны. "Я пойду туда," — это была следующая сказанная им фраза, хотя профессор еще ничего и не предлагал. Карадок заслужил того, чтобы люди узнали правду о случившемся и Пруэтт был готов эту правду достать.

— Четыре месяца... — тихо протянул он, ковыряясь в яичнице в Дырявом котле. Он часто заявлялся сюда в самые разные часы дня и ночи, в зависимости от своих разъездов, поэтому у Тома не возникло никаких подозрений, когда рыжий волшебник оказался на пороге в четыре утра. Фабиан понимал, что впереди ждет трудный и долгий день, поэтому намеревался съесть классический английский завтрак, который никак не хотел залезать ему в горло. Но время поджимало, скоро появятся остальные члены группы и нужно будет выдвигаться. Мужчина сделал над собой усилие и за пять минут одолел все, что было в тарелке. Вкуса еды он не чувствовал из-за нервов. "Так, все, возьми себя в руки. Ты же не мямля какая-то! Ты сильный и матерый взрослый мужик."

— Эй, Том? А есть еще мои любимые плюшечки, с ванильным кремом? — крикнул Фаб, поднимаясь из-за стола и закидывая сумку на плечо. — Заверни мне с собой две штучки. Ага, спасибо!

Взяв плюшки в сумку и расплатившись, Фаб вышел на улицу. Время подходило к пяти утра, пора было встречать его сегодняшних союзниц. Собственно говоря, для них и были взяты плюшки — для девочек.

Он все еще был против того, чтобы этих молоденьких волшебниц отправляли на опасные задания. И плевал он, что они обе уже авроры. Как обычно, никто его не спрашивал. Нет, он не сомневался в том, что они могут за себя постоять, что они умные, смелые, сильные. Просто...ну не мог он спокойно смотреть, как они идут в костер с высоко поднятыми головами. Хотя тоже, можно было бы и привыкнуть — но нет! Каждый раз болело сердце за них, хотелось их защитить (и желательно еще потом не выслушать ор о том, зачем он полез. Потому что затычка он в любой бочке, вот зачем!). Да, было очень здорово, когда они живые расходились по домам, но, честное слово, если у Фаба появятся седые волосы в его золотые тридцать три — это из-за таких вот операций! Из-за любых операций, где участвуют женщины!

Мужчина оглядел пустынную в столь ранний час улицу и отошел в проулок между Дырявым котлом и следующим зданием. Плюшки в его руке истончали восхитительные ароматы, он облокотился на стену паба, зная, что окон здесь нет и никто ненужный его не увидит, и стал ждать. "Интересно, Медоуз опять потащит полбиблиотеки? Или на этот раз уже возьмет всю?"