- Редукто!

Война всегда была для него абстракцией, грязным, шумным аукционом, где разыгрывались чужие души, а он выступал в роли молчаливого оценщика, просто делающего своё дело. Эйвор стоял в тени разрушенной колоннады здания, его маска, холодная, безликая, прилипла к коже, как вторая натура, под ней он спокоен. Битва вокруг, клубы цветного дыма, вопли, треск ломающегося мрамора, Эвер наблюдал за этим с отстраненным любопытством коллекционера, разглядывающего неудачную фреску. Сомнительное искусство. Его не должно было быть здесь, но он здесь, поэтому его работа здесь была точечной: получить артефакт, который уже красовался в кармане его плаща. Старинный медальон с тяжелым кулоном, в котором запечатаны тайны, необходимые его самому главному клиенту.  Остальное не имело значения.

Именно тогда, сжимая в кармане кулон, именно тогда он увидел ее.

Сноу. Мысленно он начинает закипать. Мерлин тебя дери. Она яростно сражалась на другой стороне, поодаль, не замечая, как ее обходит с боку. Чего она забыла здесь? Выступала якобы за свет, за свои идеалы? Внутри него что-то сжалось. Они вместе прошли интернат, затем Эйвор уехал в Хогвартс, а она через год присоединилась к нему, став представительницей другого факультета. Разные гостиные, разные шарфы – разные судьбы, их дороги начали расходиться слишком быстро. Затем ее удочерили и она перестала существовать в его жизни, становясь лишь тенью в коридорах и мимолетным кивком на лестницах, которые разводили их по разные стороны.

Она сражалась с пылом человека, верящего в Темного лорда и проигрывала. Эйвор смотрел на нее,  где-то глубоко, под многолетними наслоениями снобизма и расчетов, щелкало. Девчонка с коленками в царапинах, которая дралась с задирами, разбивая кулаки в кровь, лишь бы постоять за себя и слабых. Казалось, она вообще не изменилось, все таже девчонка, против боевого мага, профессионального убийцы.

Дерьмо, Вэнс.

Все произошло с отвратительной, почти театральной предопределенностью: из клубов дыма вывернулся силуэт в маске, зеленый свет не был направлен на нее, он был рикошетом от мраморной глыбы, но попал точно в грудь. Время для Эйвора разделилось. Одна его часть уже просчитала риски. Вмешательство было бы безумием, измена стала бы его смертью. Она – враг? Лицо на другой стороне баррикады. Все грани размыты, она та девчонка, которая была его подругой. Остальное не имело значения. Эйвор достает из кармана темную пыль, огромную горсть, по крупинкам падающую на землю, меж его сжатых пальцев. Запускает ее, застилая пространство тьмой перуанского порошка. Первая трансгрессия к тому месту, где была Сноу. Он наклонился, пальцы нащупали тонкую кость ее запястья, пульс бился, слабый, но упрямый. Жива. Его рука обхватила ее талию, он почувствовал тепло ее тела сквозь ткань мантии. Давление, темнота, ощущение, будто тебя продавливают сквозь узкую трубу. Вторая трансгрессия.

Они материализовались в его гостиной, над лавкой. В отличии от его личной квартиры, где все стены увешаны пергаментом и заметками подстать безумцу, здесь все было в духе аристократизма и убранства. Воздух пах воском, старым деревом, книгами, его поисками. Он сбросил маску и мантию на диван. Он спокоен только с виду, а глубине души  боялся за нее. Эйвор перенес ее на кровать, во второй маленькой комнате, в которой он устроил подобие спальни, если долго засиживался и ему нужно было соответствовать образу и легенде с одним местом проживания. Он опустил ее на кровать, действовал быстро, автоматически: палочка дрогнула, диагностические чары окутали ее серебристой дымкой. Сломанные ребра, легкое сотрясение, магическое истощение, но ничего смертельного. Он достал флакон с целебным зельем, аккуратно влил несколько капель ей в рот.

Эйвор сел напротив и просто смотрел. Ей потребуется несколько часов или дней, чтобы восстановить силы. Он встал, на столе резкими буквами написал на пергаменте о том, что артефакт у него и он вышел из битвы, чтобы сохранить его. Он передает его связному завтра на закате в указанном месте. Отправил ворона и спрятал под чарами трансфигурации маску, которую ему некогда дали пожиратели смерти для прикрытия лица. Будто он не знал, кто эти волшебники, которые заходят в его лавку, будто они не знали, что им помогает именно Эйвор. Притворство под маской притворства.

Он подошел к бару, налил себе виски, он смотрел на красивую женщину, которая мирно спала на его кровати. А в голове много вопросов, начиная от «Что ты наделала, идиотка» и заканчивая, куда он сам вляпался. Она проснется. Увидит его. И что тогда? Скажет, что спас ее ради старых воспоминаний? Она не купит это. Вот они, двое сирот из приюта. Один стал торговцем смертью для Темного Лорда, другая - солдатом света и справедливости.

Время тянулось медленно, скрещивая руки на груди он заснул около полуночи, а в комнате только потрескивание камина, слегка освещающего пространство и мирное посапывание Вэнс.

5:50 am. Он проснулся от ее стонов, вытер лоб тряпкой, снова дал зелье, и она заснула. Сон – лучшее лекарство, особенно от такой темной магии, которая отрикошетила в ее. Интересно, как она живет, чем живет? Будут ли ее искать? Разумеется да, она же бойкая, яркая личность. Ему потребуется что-то предпринять, чтобы объяснить странное исчезновение себя и волшебницы по другую сторону баррикад.

08:00 am. Он начал собираться в лавку, оставляя за собой след, чтобы услышать ее в случае необходимости, но по его расчётам она должна спать еще долго.

20:10 pm. – Сноу, пора просыпаться.

Он сидел на краю кровати, наблюдая, как сознание медленно, нехотя возвращается в ее тело. Видел, как дрожат веки, как взгляд, затуманенный жаром и болью, бродит по потолку, по стенам, и наконец, останавливается на нем. Видел мгновенное оцепенение, сменяющееся волной узнавания, и ту сложную гримасу, в которой смешались шок, недоверие и та самая старая, незаживающая обида. Он наблюдал за этим, как наблюдал бы за редким артефактом, чьи магические свойства внезапно проявлялись непредсказуемым образом, разрастаясь как тьма, окутывающая солнце во время затмения.

- О... мы снова разговариваем? - хриплое, вымученное, вызывающее улыбку на его лице.

- Даже больше, ты в моей постели, мы скакнули сразу вооот сюда, - указал рукой на уровень своих глаз. 

В ее брошенной от обиды фразе была вся их история. Эйвор не шелохнулся, наклонился к ней вперед и приложил руку ко лбу, жар спал, но она все еще была слаба. И нет, Сноу, мы не разговариваем. Я совершил акт непростительной сентиментальной глупости, рискуя собственной шкурой, из-за тебя, а ты просыпаешься и сразу надеваешь корону обиженной принцессы.

— Кажется, диалог неизбежен, да? — его голос прозвучал ровно, с легкой усмешкой, чтобы воодушевить ее, без единой нотки волнения, будто он констатировал погоду. — Учитывая, что ты занимаешь мою кровать и, судя по всему, намеревалась отправиться на тот свет с помощью заклятия, от которого не оправляются, можем снова поговорить.

Он поднялся, подошел к столу, где стоял кувшин с водой, налил воду в стакан, его пальцы, сомкнулись на хрустале чуть крепче, чем требовалось. Этот тихий, исполненный старой боли голос, пробивавшийся сквозь хрипоту, действовал на нервы. Он слышал ее бред. Слышал имя «Кассиан», которого ненавидел еще со времен школы, конченый придурок, которого она выбрала. На тот момент Эвер стал ей никем, чтобы давать какие-то советы и влезать в ее жизнь. Он слышал слова «ненавижу» и «трус», слышал и другое, что попытался выкинуть из головы. Слово «наш» повисло в воздухе комнаты, тяжелое и многозначное. «Он был наш». Ребенок? Мысль, отточенная и ядовитая, вонзилась в него и не покидала все утро, перетягиваясь в день и заглушаясь к вечеру, когда он вернулся.

Спустившись в лавку рано утром, Эйвор попытался натянуть на себя привычную кожу хозяина «Sable Circles», но она сидела плохо, будто сегодня была сшита на другого человека. Обычная утренняя рутина — проверка защитных чар, расстановка новых поступков по полкам, беглый просмотр корреспонденции — ощущалась чуждой и обременительной. Его знаменитая концентрация, которую клиенты принимали за высокомерие, была фикцией. Каждый звонок колокольчика над дверью заставлял его внутренне вздрагивать, а слух, отточенный годами в подпольных сделках, был напряжен до предела, выискивая в уличном шуме нечто угрожающее.
Он прислушивался не к потенциальной опасности от своих друзей — с ними у него было всё ясно, как на счётной линейке. Нет, он ловил отзвуки другого рода: тревожные сплетни, обрывки фраз о пропавшей девушке, о вчерашнем провале и битве. Каждый раз, когда за дверью мелькал плащ или просто чересчур любопытный прохожий, его пальцы непроизвольно сжимались, будто ощущая призрачную тяжесть палочки в кармане. Между клиентами, а их сегодня было на удивление много, его мысли неизменно возвращались наверх, к той комнате. Он вспоминал не её нынешнее, изможденное лицо, а другие образы, вытащенные из глубин памяти, которую он считал надежно запертой.

Он повернулся и протянул ей стакан.

— Пей. Магическое истощение и последствия рикошета заклятия — не лучшая компания для светской беседы. Он смотрел, как она с трудом приподнимается, как ее пальцы дрожат, принимая стакан. Присел рядом и поддержал ее, создавая своим телом опору. - Было бы грустно, если бы мир лишился такого огонька, - он погладил ее по руке, - пей, Сноу. В этом мгновении он увидел не солдата Ордена Феникса, не яростную противницу Тёмного Лорда, а ту самую девчонку с разбитыми коленками, которая пыталась казаться сильнее, чем была.

- Для справки, ты провела здесь почти сутки. Должно быть, тебя ищут, уже поднял на уши всех сов, напиши записку, только одну, - время научило его быть осторожным. – Можешь сказать, что о тебе заботится старый друг и обязательно укажи что-то, чтобы адресат понял, что это ты.

Подпольные игры во время войны, свои и чужие, а он на два фронта, как лис, который тащит в нору только то, что ценно для него самого. Охотники повсюду, а он одиночка в этом мире. Интересно, они ищут тело или предателя?

- Скажи, как будешь готова, -  сказал он, поднимаясь, тон снова стал деловым, отстраненным. - Эта квартира защищена чарами. Никто не найдет тебя здесь, ты в безопасности. Когда сможешь ходить и наберешься сил, мы решим, что делать дальше.

И хуже всего было то, что где-то глубоко внутри, под всеми слоями цинизма, ему было до чертиков интересно, что же она скажет ему, когда снова обретет силы.

Ее фырканье прозвучало для него как удар под дых, запечатлевший всю их общую историю в одном унизительном кадре. Эйвор почувствовал, как стальная пружина сжимается у него в груди, разумеется, она всегда все знала лучше. Знала, как быть правильной девочкой, как быть хорошей, справедливой, как раздавать обещания, как выполнять их, знала все. Умничка, Сноу.

- Перестань, всегда двое участвуют, не я один…- он попытался правильно подобрать слова. Он не один что? Бросил ее, оставил ее? Решил делать вид, что они незнакомы? - Оставил нашу дружбу позади, - к слову она тоже и не стремилась, увлекаясь своими новыми друзьями и сводным братом. Руки чесались украсить его физиономию, поэтому он стал больше бывать в компании прекрасны дам со своего факультета и соседнего, змеиного.

- Примерно сутки, плюс минус пару часов, - он взглянул на часы и не просчитался, наблюдал, как она пьет воду — жадно, с отчаянием утоления долгой жажды, и в этом жесте была такая первозданная, животная уязвимость.

- Разумеется помню, - но намеренно добавил – Сноу,- искривляя губы в ухмылке. Для него она всегда будет снежной девочкой, первым снегом с которым она оказалась на пороге интерната. Ее шутка про похороны и лилии резанула по нервам.

- О да, принес бы огромный букет, не сомневайся, - к слову, он прочитал бы об этом в пророке. Трагичная смерть молодой волшебницы. Пошел бы он к ней на могилу? Разумеется. В тени, под покровом ночи, чтобы обсудить все то, что они уже не могли обсуждать. Что касается слез…нет, он бы сжег пол-Лондона, начав с этого проклятого места, но слез бы не было. Слезы не его удел, его удел считать, оценивать риски и выживать, пока такие, как она, гибнут за светлые идеалы.

Ее рука сжимает его ладонь, с силой, которую он не ожидал от ее истощенного тела. Это прикосновение не просьба о поддержке, а самый натуральный вызов. Он видел, как ее тело скрутило, как она боролась за воздух, и в эти секунды его разум лишь спокойно закреплял где-то там на подкорке: рикошет проклятия, выходящий наружу, не опасно, пройдет. Но другая часть его, та самая, что хранила образ девчонки с разбитыми коленками, замерла в немом ужасе. Главное, чтобы она не пострадала, остальное уже неважно.

Сова тихо приземлилась на подоконник, деликатно стуча в его окно. Вопросы Эммы висели в воздухе без ответа, пока он отходил дальше, сначала запуская пернатую гостью Фригг, затем отвязывая от ее лапки маленький сверток пергамента.
«Через два дня. Там, где все началось»

Он остановился. Буквы складывались в логические цепочки и через два дня на его пороге, в этой самой приватной комнате будут гости, которые заберут амулет для Темного лорда. Он глубоко выдыхает, затем уничтожает пергамент, сжигая его кончиком палочки. И когда от нее остается лишь пепел Эйвор едва оборачивается на нее. Ее вопросы о безопасности так и висели в воздухе, тяжелые и точные, как хорошо отбалансированный нож.

Он медленно развернулся. Его лицо было маской спокойствия, но глаза напряженные, выдали внутреннюю бурю. Он шагнул к ней, нарушая ее личное пространство, заставляя ее физически ощутить его присутствие.

- Разве ты не знаешь ответ? - не ответил на вопрос, вместо этого он сделал то, чего не делал много лет - посмотрел на нее прямо, без защитных стекол цинизма или деловой отстраненности.

- Безопасность - понятие относительное, Сноу, - его голос прозвучал низко и глухо, будто доносясь из-за толстой стены. - Эта комната защищена. Никто, не сможет войти сюда без моего разрешения, ты можешь уйти прямо сейчас, но ты слаба, тебя найдут и добьют. Не заставляй меня идти на могилу с лилиями.

Он прошелся взглядом по ее бледному, испачканному лицу, по дрожащим рукам, вцепившимся в дерево кровати.

- Напиши записку тому, кто о тебе волнуется, мне без разницы кто это будет. Если бы мы были близки и тебя не было бы сутки, я бы переживал, поэтому просто сделай это, - тон снова стал деловым и не терпящим возражений. Постепенно он начинал раздражаться, будто объясняет слишком очевидные вещи, неужели она не понимает. - Можешь написать своему Кассиану, ты бредила во сне. Скажешь, что тебе нужен отдых, что ты в надежном месте, ни слова больше. Договорились?

Она слаба сейчас, но борется из последний сил. В его глазах она вызывает восхищение.

- Да Сноу, разумеется, ты в безопасности, - он начал отходить, - жаль, что ты могла подумать иначе, - он гладит Фригг по перьям, - я принесу нам еды, отдохни.

Эвермонд уходит из комнаты, запирая спальню, чтобы дойти до соседней, где располагалась маленькая кухня и подогреть им еду. Импровизированная встреча старых друзей. А говорят, что иногда время играет на руку и встречаясь со старым знакомым оно, время, стирает все, оставляя лишь едва уловимое чувство, будто они виделись совсем недавно.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Эйвор прислонился к косяку в коридоре, позволив маске сползти с лица. Он зажмурился, пытаясь заглушить ее голос, застывший в сознании, колючий и слабый одновременно, а в ладони,  все еще горел след ее пальцев.

Я в безопасности? Чертовски пронзительный вопрос. В мире, где он научился выживать, изгибаясь между молотом Пожирателей и наковальней Ордена, само это слово потеряло всякий смысл. Безопасность была иллюзией для дураков, роскошью, которую он не мог себе позволить с тех пор, как выбрал свою тропу.

Он механически разогревал еду, его взгляд был устремлен в пустоту. Она бредила Кассианом. Этот напыщенный фанатик, всегда знавший, что правильно, а что нет. И слово «наш».  Мысль вызвала в нем прилив такой дикой, иррациональной ярости, что он едва не швырнул кастрюлю в стену., вместо этого сжал край стола так, что кости побелели. Какое ему, в сущности, дело? Они выбрали разные дороги. Но именно цена теперь казалась ему непомерной. Цена ее жизни.

Он наполнял тарелку, движения были резкими, злыми.  Конечно, она могла подумать, что ей угрожает опасность, он дал ей все основания, но взял поднос и вышел из кухни. Он остановился перед запертой дверью спальни, слушая тишину по ту сторону. В ней не было покоя:  ее обида, ее слабость, ее невысказанные вопросы. Эйвор глубоко вздохнул, снова надевая маску безразличия, и толкнул дверь. Ему предстояло накормить свою самую большую проблему и свою самую старую надежду, в его личной бухгалтерии рисков и выгод статья под названием «Эммелин Вэнс» внезапно перевесила все остальное.

- Ну что, ты проголодалась?

Отредактировано Eivor Evermonde (08-10-2025 14:11:55)

Эйвор слушал ее, стоя неподвижно, как статуя, в то время как внутри него все кричало. Это старинное искусство - принимать удар, не уворачиваясь, превращая собственную вину в обвинение. Он наблюдал, как она говорит, голос ее был ровным, бесцветным, словно пепел от сгоревшего письма, которое он уничтожил парой минут ранее. В этом была своя жестокость, они давно похоронили их прошлое, и от этого ему стало дико, по-звериному обидно. Хотел заставить ее чувствовать: ярость, боль, что угодно, только не это спокойное, уставшее равнодушие. Их пути разошлись бы навсегда, два параллельных рельса, уходящих в разные стороны ада.

-  Перестань, ты не плохая, я не хороший, ты не хорошая, - он не стал добавлять, что он не плохой, он и сам не до конца понимает, какой он, - мы такие, какие мы есть - Да, вот такой огромный, - он разводит руки в стороны, демонстрируя объем букета, на которой он теперь способен потратить приличную сумму, цветы, которые зачарует, цветы, которые будут стоять свежими месяцы.

Он не любил разделять все на крайности, категорировать волшебников на хороших и плохих, порой даже у самых лучших наступают темные времена, а самые темные могут проявлять невиданное благородство. Он был таким, каким сделал себя сам, тоже самое и с ней, той, что пыталась удержаться, балансируя на воле и упругости. Он улыбнулся снова. Он скучал по ней.

Это случилось не случайно. Не было того самого дня, того самого момента, когда молния осенила его пониманием. Это было похоже на медленное, неумолимое отравление, Эйвор всегда видел в Эмме своего боевого товарища, они ведь были союзниками по несчастью, двумя одинокими волками, плетущими кокон выживания в холодных стенах приюта. Но потом что-то начало сдвигаться, он заметил это не глазами, а каким-то другим, внутренним чутьем, как животное чувствует изменение ветра. Ее голос, ее смех странным образом застревал у Эйвора в сознании, вызывая непонятное беспокойство. А потом пришло лето перед шестым курсом, он увидел ее после каникул на платформе Кингс-Кросс. Она стояла среди своей родни, отдаляясь от него и прячась под маской фамилии Вэнс. Солнечный свет падал на нее под таким углом, что Эйвор, пробирающийся к вагону сквозь толпу, замер на месте, словно наткнувшись на невидимую стену. Это была не та худая, угловатая девчонка, ее черты смягчились, округлились, в них появилась какая-то новая гармония. Она все еще была Сноу, но Сноу, которую кто-то заботливо вылепил заново, оставив прежнюю дерзость в уголках губ, но добавив изящества в линию шеи и повороте плеч. Он почувствовал внезапный, ничем не обоснованный приступ раздражения.

Затем появился он, этот придурок Кассиан. Тот самый сводный брат с гнильцой внутри. И Эмма смотрела на него с таким обожанием, от которого у Эйвора сводило желудок. Он наблюдал за этим, как заключенный наблюдает за уходящим поездом через решетку тюремного окна. Видел, как ее глаза, всегда такие насмешливые и острые, когда она смотрела на него, смягчались и туманились в присутствии Кассиана. Видел, как она ловила его взгляд, как ее щеки покрывались легким румянцем, когда тот обращался к ней с какой-нибудь ничтожной фразой. Она стала другой.

Его бесило все новое в ней. Он стал ей мстить. Сначала тонко, потом все более открыто. Он будто выставлял напоказ свою собственную, примитивную и ни к чему не обязывающую мужественность, противопоставляя ее утонченному, но холодному Кассиану. Он хотел, чтобы она увидела, чтобы она поняла, что все это мишура и игра в светский образ жизни, которая ничего не стоила по сравнению с их грубой, но настоящей дружбой.

Но она не замечала, или не хотела понимать. И в один из таких дней, глядя в ее полные разочарования глаза, Эйвор с холодной ясностью осознал: их общая история подходит к концу. Он стал для нее напоминанием о том, от чего она так отчаянно пыталась убежать, а Вэнсы были воплощением того мира, в который она так жаждала войти. Стальная пружина в его груди сжалась тогда окончательно, и с тех пор так и не разжималась.

- О, Сноу, хотел бы и я знать ответ на этот вопрос, - в ее словах горечь, в его ответе штиль. А потом ее рука, порыв дрогнув, замерший в сантиметре от его кожи, и этот жест, этот бесконечно знакомый, интимный жест, лучше бы она влепила ему пощечину.
- Много времени прошло, теперь я такой, - прикосновение призрака, напоминание о той близости, что они растеряли, глупцы. Он вряд ли поменяет вектор своей жизни, также как и она. В таком заросшем образе ему комфортно, будто и в самом деле что-то связывает его со Скандинавией. Руна на руке, его повадки, низкий, глубокий баритон, волосы, щетина и борода. Он бы отправился туда, но не знал, что искать, в архивах тишина. Он просто однажды появился на пороге приюта и все, с этого момента началась его новая история.

х х х
Он не кулинар, но живет один, романы были, но кому-то вечно чего-то не хватало. Он мало кому доверяет в жизни, поэтому научился сам заботиться о себе. На подносе две миски с рагу, коронное блюдо, чтобы сразу покорить ее сердце едой. А Эмма? Эмма  стояла, развернувшись к нему, и в ее руке был тот самый клочок пергамента - белый флаг, знак временного, хрупкого перемирия, она потрясла им в воздухе, и в этом жесте была не сдача, а вызов.

- Я доверяю тебе, Сноу, можешь отправлять, - взглядом указал на Фригг, сова деликатно протянула лапку, как истинная леди. Эйвор поставил на маленький столик еду и пододвинул его к кровати, а сам уселся на пол, наблюдая за ней снизу верх. Так ведь принято у благородных?

Он отломил хлеб и откусил, спина опиралась о комод, рука лениво лежала на согнутом колене. Просто голод. Банальная, животная потребность. И в этой простоте было что-то такое человеческое, такое далекое от войн, Орденов и Пожирателей, что стальная пружина в его груди на мгновение ослабла. Когда Фригг улетела, он внимательно посмотрел на гостью. А может и пленницу, раз ей нравилось чувствовать себя заточенной в башке с драконом.

-– Я встречался с клиентами, когда вы с ними не поделили… - он задумался, правильно и тактично подбирая слова, - стороны своей предрасположенности. Он говорил так просто, будто это было само собой разумеющееся. Эмма ведь говорила о Пожирателях, глупо было бы сказать ей, что она вывалилась из портала, прямо на его постель. Ее отдаление было для него необходимостью, актом самосохранения, но сейчас, глядя на ее бледное, истощенное лицо, он понимал, что это была его величайшая ошибка. – В тебя рикошетом попало проклятье, из-за этого тебе сейчас не очень хорошо, когда ты начала терять сознание, я использовал перуанский порошок мгновенной тьмы и забрал тебя сюда. Он сидел на полу, ощущая прохладу дерева сквозь ткань брюк, и наблюдал за ней. Каждый ее вздох, каждое движение отзывалось в нем странным, приглушенным эхом. - Ты можешь не доверять мне, право твое, - кивнул ей, полностью подписываясь и принимая каждый ее аргумент и обвинение, - Мы в Лютном переулке в лавке магических артефактов, моей лавке. Просто знай, что ты в безопасности здесь, со мной. - он указал на тарелку с рагу, аромат мяса заполнял комнату, - а теперь ешь, я рассказал тебе достаточно.

Он рассказал ей о лавке сознательно, почти бравируя. Моей лавке, чтобы заметить, как в ее глазах мелькнуло удивление, смешанное с подозрением. Она искала подвох, искала темную подоплеку. Он отказывался от борьбы, от попыток что-то доказать. Его защита - эти стены, его воля, его готовность стать между ней и миром, вот все, что он мог предложить. И это было ничтожно мало в сравнении с тем доверием, что они когда-то имели. Он наблюдал, как ее пальцы сжимают ложку, даже полумертвая, она не сдавалась, была похожа на клинок, затупленный и поцарапанный в боях, но все еще не сломанный. И он, сидя у ее ног, чувствовал себя не хранителем этого клинка, а всего лишь точильным камнем, грубым и неотесанным.

Вкус рагу, который он ел автоматически, казался ему безвкусным, единственным реальным ощущением было тепло ее присутствия, тяжесть ее взгляда и тихий, непроизвольный трепет, который пробегал по его нервам каждый раз, когда их глаза встречались.

- Как ты оказалась в Ордене, Эм? Хотя кого я спрашиваю, ты всегда была рада надрать задницу плохишам, - он ставит свою тарелку на поднос и берет стакан с водой. – Ты очень смелая, - он покачивает стакан в пальцах, - глупая, самоотверженная, безумная, но смелая.

Он понимал, что эта иллюзия не может длиться долго. Скоро придет мир с его жестокими требованиями, совы с приказами, Пожиратели с угрозами. Жизнь у людей не легкая, в судьбе каждого бывает хмурая пора, облака рассеиваются, но время бежит дальше. Ясная погода не длится вечно, но и снегу приходит когда-то конец. Увы, счастье, рассыпающееся в прах… всегда пахнет кровью.

- Мне стоит позвать медика, чтобы тебя осмотрели?

Но пока что в этой комнате, пахнущей дешевым рагу и дорогими воспоминаниями, он позволял себе эту роскошь, просто сидеть на полу и сторожить ее покой, как самый ненадежный и самый преданный из стражей. А затем она снова уйдет из его жизни.
И это разобьет его сердце.

Отредактировано Eivor Evermonde (10-10-2025 12:17:37)

Ни лилий, ни сожалений. Эммелина здесь, она дышит, она говорит, но между ними уже высилась стена, сложенная из его же рук, камень за камнем, год за годом. Он слышал ее вопросы, пропуская их через ярмо собственного отчуждения, вопросы, от которых пахло прокламациями Ордена. Но в них была та прямолинейная дерзость Сноу, почти детская вера в то, что мир делится на черное и белое, которая всегда в ней была и которая сейчас вызывала в нем не столько раздражение, сколько умиление. Скажи, скажи мне честно, скажи. Будто он не может соврать ей. 

Он ухмыляется и стягивает рубашку с тела, откладывает ее рядом с собой на пол, затем вытягивает перед ней руки ладоням вперед, демонстрируя предплечья на которых есть тату, но это не черная метка.
- У меня много разных клиентов, я работаю с теми, кто готов платить, - отношение Эйвора к Пожирателям Смерти и тому, кто их вел, не было предметом философских споров или моральных терзаний как у Эммы. Оно было практичным, циничным и выстраданным, как шрамы на его спине. Он не видел в них ни мессий, ни демонов; для него они были стихийной силой, подобной урагану или чуме. Нечто неизбежное, что не имеет смысла осуждать или восхвалять, но с чем необходимо считаться, если хочешь уцелеть в развороченном бурей мире.

О Пожирателях он думал как о своего рода профсоюзе удачливых головорезов. Они, в отличие от него, нашли себе хозяина и смели оголить клыки, Эйвор презирал их показную театральность – эти ритуалы, маски, шепоты о чистоте крови, но делал тоже самое. И за этим презрением скрывалось холодное, трезвое понимание. Они были силой. А сила, в понимании Эйвора, была единственной валютой, имевшей реальный вес. Он не верил в их идеалы – «чистота крови» была для него таким же абстрактным вздором, как и болтовня Ордена о всеобщем благе. Он видел, что движет большинством из них: не высокие идеи, а жажда власти, страх и возможность безнаказанно тешить свое чванство. И в этом он видел их уязвимость. Ими можно было манипулировать. Их можно было покупать.

- У меня свои мотивы, у тебя свои, - он потянулся за рубашкой и надел ее, скрывая себя под льном и холодом. Монстр живёт в каждом из нас, ты просто решаешь, когда его выпускать, а главное зачем. Его лавка и стала нейтральной территорией, он смотрел на Пожирателей смерти как на клиентов – опасных, непредсказуемых, но клиентов. Он видел алчность в их глазах, когда они рассматривали артефакты, и знал, что эта алчность сильнее их лояльности. Он продавал им оружие не потому, что разделял их цели, а потому, что это был бизнес. К Темному Лорду он испытывал нечто более сложное – нечто вроде леденящего душу уважения. Он не обманывался насчет его натуры; Эйвор видел сумасшествие в тех историях, что ходили о нем, и чувствовал исходящую от его имени стужу, от одного его образа. Это не был страх перед богом или королем, это был страх разумного зверя перед лесным пожаром. Темный Лорд был олицетворением простой и страшной истины: тот, у кого сила безгранична, и есть единственный закон. Эйвор не поклонялся ему, но признавал этот факт.

Он наблюдал, как она, кряхтя, сползает с кровати на пол, этот простой, почти жест, ее желание быть на одном уровне, стереть дистанцию, пронзил острее, чем любой упрек.

И вот она прижалась к нему боком, тепло ее тела, легкий вес ее головы на его плече обрушились, он почувствовал запах ее волос и что-то неуловимо знакомое, ее, эссенцию Эммы, которую не смогли убить ни Вэнсы, ни Орден.

Затем снова этот Кассиан.
Кассиан. Кассиан. Кассиан Вэнс.

Он не ответил сразу. Вместо этого его рука, будто сама по себе, поднялась и легла на ее бедро, аккуратно постукивая ритм каждого слова, - ты сказала, что трахалась с ним, а потом залетела, - рука замирает, злость внутри нарастает, - мдаааа…. – он растянул фразу, чувствуя, как ее тело напрягается.

- В этой комнате явно больше, чем один грешник, - он закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица сейчас, - вот ты спрашиваешь «как это случилось Эйвор» , - он попытался передразнить ее голос, снова встречаясь взглядом с ее глазами, не позволяя ей спрятать их, - ничего не «случается», Эм, ты просто делаешь то, что считаешь нужным, правильным, - он сделал паузу, подбирая слова с той же тщательностью, с какой когда-то подбирал заклинания для защиты их обоих, - никто не приходят к тебе с факелами и криками «Присоединяйся к Тьме!». Они приходят с предложениями, я научился не задавать лишних вопросов. Ты говоришь, я не такой, а какой я, Сноу? Строишь из себя хорошую девочку, а что стало с ним?  С «вашим», он ведь «ваш»? Избавилась или сдала в приют? - он почувствовал, как она вздрогнула, и его пальцы инстинктивно сжались на ее теле, не давая ей отстраниться. Не сейчас. Он не позволит ей сбежать сейчас. - Ты хочешь знать, почему? – его голос стал тише, но от этого только тверже. – Потому что в этом мире есть только одна правда: сила. Или ты ее имеешь, или ты – щепка, которую несет течением. Я выбрал не быть щепкой еще давно. И мой путь дал мне эти стены, чтобы сегодня я мог спрятать в них тебя. Он повернул голову, и его губы оказались в дюйме от ее виска.
- Не смей осуждать меня, Вэнс, – прошептал он, – у нас с тобой разные пути, но в этой комнате только один из нас убивал своего ребенка.

Та, которая так рвалась в мир благородных Вэнсов и светских манер. И что? Где она теперь? На полу, рядом со старым другом, который лишился этого права за правду. И где ее Вэнсы? Где ее Кассиан теперь Где его утонченность, когда на кону ее жизнь? В его словах не было злорадства, была лишь горькая, усталая правда, которая жгла ему горло. Он замолк, дав ей впитать его слова. Воздух в комнате стал густым, насыщенным непрожитым прошлым и невысказанной болью.

Он не ждал ответа.
Ответ, был ему не нужен.
Он знал его.

Отредактировано Eivor Evermonde (11-10-2025 19:58:51)

Он стоял перед ней, выставив напоказ кожу, испещренную историей, которую он сам себе выбрал. Пока он красуется, в его жилах стучит адреналин, того дешевого, но надежного топлива, на котором он привык двигаться все эти годы. Он видел, как ее взгляд скользит по татуировкам, и поймал миг облегчения в ее глазах, когда она не нашла метки. И этот миг доставил ему едкое, горькое удовольствие. Но вот ее взгляд зацепился за шрамы. Он почувствовал это на своей коже, будто ее глаза, эти знакомые, слишком умные глаза, снова видят его голым, как тогда, в приюте, когда стыд был проще, а раны мельче. Он позволил ухмылке стать шире. Пусть видит. Пусть видит всё.

Ее тихое «придурок» он поймал как признание и в нем не было злобы, была усталость, и их мотивы, которые развели их по разные стороны. И вот они на полу, кожа под его ладонью вспыхнула, он чувствовал ее тепло сквозь ткань. Да, он говорил грубо, прямолинейно, выплескивая на нее желчь, в которой тонули его собственные сожаления о том, что могло было бы быть с ними и их дружбой. Он видел, как она вздрагивает от его слов, будто от ударов плетью, но не отдалялась и это бесило его еще сильнее. Никакого инстинкта самосохранения, Сноу. Никакого инстинкта.

Ее пассивность, ее готовность принять этот удар. Спокойно слушала каждое слово, а потом она ответила, о да. И ее слова были не защитой, а контратакой, точной и безжалостной. Она вскрыла его старые раны с мастерством, он снова усмехается, чувствуя, как в глубине темного ящика его стола, переворачивается медвежонок. И все мифы, которые он строил относительно родословной разбиваются вдребезги от каждого ее ебаного слова. Ее шепот в его ухе был полон правды, что его собственная желчь показалась ему детским лепетом. Она напомнила ему все. Тебе так идет правда и темная сторона Сноу, ты даже не представляешь как потрясающе выглядишь сейчас. И каждый ее удар попадал точно в цель, как пощечина, как плеть, в ту самую пустоту, которую он годами пытался заполнить новой кожей, новыми друзьями, новой жизнью.

И когда она оказалась сверху, придавливая его к полу и стене не силой, а правдой, которую он так тщательно хоронил, он не сопротивлялся. Ее пальцы впились в его затылок, не давая отвернуться.
- Я не ненавижу тебя, Сноу, не говори ерунды, он смотрел в ее глаза и видел в них свое же отражение, находя в этом странное сочетание злости и желания.

Он не еврей, их он недолюбливает, но знает, что гефилте фиш - это рыба, фаршированная самой собой.
Она не еврейка, но превосходно справляется с кулинарными изысками не имея ни ножа, ни навыков, запуская свои руки глубоко в душу, Эмма делает из него ебаный гефилте фиш.
Они в Лютном, рядом с Темзой, здесь этой рыбы полно.
Они в Лютном, а хотели быть на краю земли.

Каждый ее аргумент откликался в нем, а ее главный вопрос повис в воздухе, как приговор. И он был главным. Он злился не на нее, злился на себя, на того мальчишку, который не смог ее защитить, на того мужчину, которым он стал, который притворялся кем-то другим, лишь бы его пустили за чужой, богатый стол. Она была живым укором, напоминанием о том, откуда он начал и какую цену заплатил за тот жалкий путь, который он прошел. Ее палец, тыкнувший ему в грудь, прямо в сердце, был последним гвоздем в крышку этого гроба, в котором была похоронена их общая история. И когда она оттолкнула его и встала, он подскочил следом, чтобы остановить ее. Ему потребовались один широкий шаг, одно прикосновение к ее запястью, чтобы на манер наручников обхватит ее и обнять, крепко, стискивая так, как он не делал уже лет семнадцать.
- Я не для этого спасал тебя, идиотка, - он ведь поставил на кон, все, не зная ни карт, ни противников. Он поставил all in, на сомнительный квест по спасению старой знакомой. Бился за силу, за место под солнцем, а проиграл единственного человека, который знал его настоящего. И от этой мысли внутри него стало пусто.

- Мне жаль, что ты пережила такое, - он все еще злится на нее, но уже не так яро, - жаль, что я сыграл свою роль в этом, - они так похожи, но если в случае с Сноу все понятно, она фактически выросла там, в приюте, то Эйвор. Кто мог поступить так с сыном? Оставить его на пороге, вероятнее всего стереть память. Он девять лет своей жизни был нужен кому-то, а затем пустота. Кто может так поступить? В его голове всегда столько вопросов, поэтому вопрос о детях стоял остро, когда она обмолвилась об этом. А еще он не хотел делить ее ни с Кассианом, ни с Вэнсами. В его извращенном сознании, они забрали ее у него, а он не сделал ничего, потому что так правильно. Потому что это ее способ спать в своей собственной спальне… иди ты к черту.

- Чтобы знать обо мне правду, Сноу, мне и самому нужно ее знать, - он гладит ее по голове и постепенно расслабляется, - этой мой способ узнать, мы не одинаковые, - Эйвор отпускает ее снова и снова разделяя их по разные стороны. Они на разных полюсах, между ними широкий пролив с муссонами.

- Тебе нужно отдохнуть, не буду тебе мешать, - он начал составлять тарелки друг в друга, чтобы унести их и снова отдалиться от нее. – В той комнате ванная, - показывает на дверь, напротив, - возьми все, что необходимо в шкафу, - рука указывает в нужную сторону, - я бы не рекомендовал тебе выходить в твоем состоянии, но если ты настаиваешь, - он не хочет ее отпускать, - нет, я бы не рекомендовал, поэтому ты остаешься.

- А для чего?! - как последний отчаянный выстрел в затянувшейся перестрелке. Он и сам не ожидал этого порыва от себя, не расчет, не манипуляция, дикое желание не уберечь ее, от всех вьюг укрыть, если ради этого понадобится продать душу Темному лорду – он готов.
- Не знаю, ты бы сделала тоже самое для меня, я не мог тебя потерять, этой битвы вообще не должно было быть, - он и сам много думал об этом. По его данным все должно было пройти тихо и мирно, никак не закончится со стычкой с худощавой воительницей ордена и ее друзей. Но тот животный инстинкт, глубже и древнее всех их обид и всей той лжи, что они нагородили между собой. Он чувствовал, как сначала ее тело, а затем обмякло, сдавшись. И когда она спрятала лицо у него на груди, Эйвор почувствовал, как что-то надломленное в его душе на мгновение встало на место.

Ее волосы пахли пылью, дымом, Лютным и отчасти им, запах обрушил на него шквал воспоминаний. И пока она говорила, ее слова, полные усталости и детской обиды, жгли его сильнее, чем любая желчь, которую он излил на нее ранее. Он гладил ее по голове, этот знакомый, беспокойный вихор, и чувствовал, как под его ладонью дрожит ее тело.

Ее признание о брате было не оправданием, а приговором ему, Эйвору. Он был тем, кто отвернулся и в этом был его главный, непростительный грех. И у него у него не было готового ответа на вопросы «почему»… Потому что было страшно? Потому что та боль от того, что его бросили первым его собственные родители, была такой всепоглощающей, что он решил опередить всех и бросить ее первым? Чтобы снова не оказаться тем оставленным мальчишкой на пороге? Легче было притвориться тем, кем он не был, среди тех, кого она презирала, чем быть самим собой рядом с тем, кто знал его настоящего. Потому что рядом с ней он был уязвим. А уязвимость в этом мире приравнивалась к смертному приговору.

- Я не хотел мешать тебе с твоей новой счастливой семьей, - снова хруст льда, снова тяжесть правды. Это была правда. Горькая, уродливая, но правда. Увидев ее среди этих чопорных, сытых Вэнсов, он почувствовал себя голодным псом у праздничного стола. Он, пацан с подворотни, не мог дать ей ни спокойствия, ни уверенности в завтрашнем дне. Все, что у него было -  кулаки, дерзость и умение выживать. И ему показалось, что для новой, благовоспитанной мисс Вэнс этого будет слишком мало. Слишком грубо. Слишком по-плебейски. – Раньше мы были вдвоем против всего мира, потом ты стала Вэнс, - он лишь ухмыльнулся, грустно констатируя этот счастливый факт ее биографии. И он предпочел уйти первым, нанеся превентивный удар, чтобы не дождаться ножа в спину. Гораздо легче было принять роль того, кого она «переросла», чем признаться самому себе, что он просто струсил. Сструсил перед ее возможным счастьем без него. - Разумеется, это только мои заботы и предрассудки. Он видел, как она украдкой вытерла слезу, и почувствовал укол стыда. Он снова отстранился, надев маску безразличия, как надевают доспехи перед боем. Бой уже был проигран. Она говорила о палочке, о работе, о том, что постарается не доставлять хлопот. Ее покорность резала его по живому. Она уже смирилась с его отстраненностью? Неужели так просто?

- Ты сжимала ее так крепко, что выпустила только здесь, - в голове картинка ее тела, а ее кисть крепко сжимает палочку, будто проклиная всех и каждого, кто посмеет разлучить их. Он повернулся и прошел к старому дубовому комоду, что стоял в углу. Открыв верхний ящик, он вынул оттуда ее палочку, терновник, рог рогатого змея. Он вернулся к ней и протянул палочку, когда ее пальцы коснулись дерева, он не сразу отпустил ее на ладонь.

- Я оттолкнул тебя, Сноу, - тихо сказал он, и в его голосе не было ни бравады, ни яда. Была только голая, неприкрытая усталость. - Я просто… знал, что тебе станет неинтересен пацан из приюта. Поэтому решил, что потерять тебя тогда будет проще, а время залечит все. К слову, ты прекрасно справлялась без меня все эти годы, твое мастерство волшебницы впечатляющее, - она отправила в нокаут Кэрроу, уже многого стоит. Все это время у Эйвора не было ни стимула, ни цели. Возможно сейчас, с ее появлением, ставка сыграет и он преуспеет. Либо он потеряет все.

Он отпустил палочку и провел рукой по лицу, аккуратно щелкая по носу, словно стирая с него маску, - Ты знаешь кто я, я знаю, кто ты. Я возвращаю тебе палочку и ожидаю, что ты не будешь разбрасываться оглушающими или паралитическими заклинаниями, - он улыбнулся вновь, - оставайся, не потому, что я тебе приказываю и не потому, что ты кому-то что-то должна, оставайся, потому что здесь ты будешь в безопасности. Эта комната, это единственное место, где ему есть о ком беспокоиться. И единственный человек, который помнит его не притворщиком – она. – Я заварю нам чай, можешь осмотреть квартиру, - он отпускает ее и снова забирает миски. Все получилось лучше, чем он ожидал, лучше, чем могло бы быть. – И не забывай, что ты моя пленница, ни шагу на улицу, - щепотка юмора к ложке дегтя. Все сказанное осталось вне их самих, они пусты? Готовы наполняться новыми эмоциями.

Он стоял у раковины, поворачивая в руках грязные тарелки, но не видел их. Перед его внутренним взором стояла она, а слова, ее признания все еще звенели в его ушах, смешиваясь с гулом лондонской ночи за окном.  Он ей даже не нравился. Эта фраза жгла изнутри. Не любила. Не хотела. Просто воспользовалась случаем или он ей воспользовался. Он руки сжимает в кулаки, спускать это просто так не собирается.

Он мне даже не нравился…

В ушах звенит. Эйвор открывает шкафчик, доставая заварник и пачку дешевого, но крепкого чая. Его движения были медленными, обдуманными, каждое его действие сейчас было частью сложного ритуала примирения - с ней и с самим собой.  Простое предложение, а сколько в нем было затаенной надежды. Это был его белый флаг. Его молчаливое предложение перемирия. Он поставил чайник на огонь и, облокотившись о столешницу, смотрел, как на стекле окон собираются капли лондонского дождя. Они стекали вниз, оставляя извилистые, похожие на шрамы следы.

Две чашки, одна из которых с добавлением сонного зелья. Ей нужно набираться сил, а у него возникли дела.
- Ну как ты? – возвращается к ней, слышит капли воды, устраивается в кресле и задумывается о Кассиане. Его часто видели в баре в Косом переулке, последние две недели он постоянный гость.

- Тебе идет, - она в его рубашке, волосы завернуты в полотенце, так спокойно и по-домашнему. Он делает глоток из своей чашки, - это подарок травника из Тибета, сочетания трав принесет бодрость духа, спокойствие мыслей и расслабление, то, что нужно. Еще там что-то заживляющее от проклятий, привкус может быть странным, не бойся.

Когда Эмма засыпает, Эйвор перекладывает ее на кровать, накрывая одеялом. Она – неотъемлемая часть его жизни, снова ворвавшийся, как ураган. Он достает палочку и тихо запирает дверь, ведущую на первый этаж. Ставя на ней печать так, чтобы Эммелина не могла выйти, если проснется.

Этого хватает чтобы накинуть плащ, чтобы выйти в Лютный и раствориться в его гуле. Этого хватает, чтобы найти Кассиана и разбить свои руки о его лицо, заставляя задуматься о том, что он сделал с ней. Этого хватает, чтобы ему стало легче на душе. Но легче не становится. 

Эйвор возвращается через два часа. Он, всю жизнь ставивший на выигрышные комбинации, проиграл по самой крупной ставке - ставке на их дружбу.