Маленькими шагами. Перестать ждать чуда. Каждый день отмечать прогресс. Не унывать. Не забывать принимать все прописанные колдомедиками зелья. Не врать о самочувствии. Не злиться…
Последний пункт давался Тео с особой сложностью, потому что беспомощность — самое паршивое состояние, которое он когда-либо испытывал. Не быть в состоянии даже подняться с кровати, просить помощи и опираться на чужое плечо, чтобы поссать. Быть слабым настолько, что расстояние от спальни до кухни становится марафонским забегом.
А ещё эти внезапные приступы боли, которые невозможно перетерпеть на ногах, — надо обязательно лечь в кровать, правильно дышать и ждать, пока отпустит. Порой всё длилось несколько секунд, а порой приходилось ждать послабления часами. Вот так лежать в кровати, вцепившись в одну точку, сжав зубы до скрежета, и ждать. Пытаться не концентрироваться на боли, занимая голову чем-то другим — например, мыслями, что пока он здесь валяется, другие тренируются. И когда он восстановится… хорошо, если ему доверят место во втором составе, а не вытолкают во вторую лигу. Потому что квиддич — это спорт, и все играют на результат.
Тореодор, конечно, всё понимает. На такой случай он уже разыграл в голове сценарий, где понима́юще качает головой и принимает свою судьбу. Он готов начать всё сначала. Вторая лига, третья — неважно, он будет играть, потому что иначе он не может. Не представляет своей жизни без квиддича и… вдох-выдох, надо быть честным с собой.

Тео не хочет, чтобы слова отца оказались вещими. Не хочет видеть ухмылку на лице Реймонда и его коронное: «А я же говорил, что квиддич — это временное увлечение». Не хочет с понедельника по пятницу спускаться на седьмой уровень, чтобы перебирать бумажки в Департаменте магических игр и спорта, куда его, безусловно, возьмут. Но сам Тео скорее выпьет яд акромантула, чем сядет в министерское кресло. Он хотел летать. С полётами была связана вся его жизнь — все его планы, мечты, сладкие сны и кошмары.

— Ты можешь есть картошку, всё нормально, — по интонации и не скажешь, и в этом вся проблема. Тео не хотел в очередной раз обидеть брата, но, кажется, вновь облажался. — Я в любом случае за кофе с зефирками, — думает, что ещё можно спасти ситуацию, что если выдавить из себя улыбку, то Эрику будет не так больно. Что не в этот, а в следующий раз он психанёт и уйдёт навсегда, а не просто выбежит из дома «подышать свежим воздухом», как делал много раз до этого. Потому что Тореодор — не подарок. Он колючий по своей природе. Ещё со школьных времён так повелось, что у него мало друзей — мало кто хочет дружить с мальчишкой, который слишком прямо валит правду.

А теперь, после травмы, и подавно он никому не нужен. Только Эрик рядом. Всегда готов помочь, стерпеть, поставить счастье младшего брата выше собственного. И в этом — проблема. Тео не хочет быть обузой.

— Можем даже открыть бутылку вина, всё-таки праздник.

И плевать, что Роули такие же благочестивые, как и верующие. Рождество — просто повод отдохнуть, украсить дом яркими шарами, надеть тот странный свитер с оленями и жарить зефир прямо на костре в камине. А ещё — подарки.

Признаться, Тео всегда было неловко их получать, но дарить — он обожал. Он любил сам процесс: искать тот самый идеальный подарок, подбирать упаковочную бумагу, подписывать открытку. И то, как горели глаза у Ноэля и Эрика, когда они открывали его подарки и старались не слишком громко пищать от восторга… Ради этого Тео готов был снова смотаться по всей Англии. Но в этом году проклятая спина лишила его даже этой радости.

Карманные часы для Ноэля и серебряный зажим для галстука — подарок для Эрика. Как-то без души, Тео знает, но эльфы старались. Да и сам он виноват — сказал им: «Только не носки».

— И ты разве не приглашён на праздничный ужин в дом отца?

Опять как предъявление звучит обычный вопрос. Раньше ведь было иначе: Эрик тратил полдня, чтобы уговорить Тео пойти на ужин в семейное поместье. Они не задерживались надолго — час за столом, ещё час с Ноэлем, а потом к нему, обмениваться другими подарками — очень личными, сделанными своими руками.

Это уже их традиция — Тео и Эрика. Она пошла с первого Рождества, проведённого без матери, и как-то прижилась, прошла через годы и дожила до не самых благодатных дней. Впрочем, соблюдена. Особый подарок для Эрика, сделанный собственными руками, Тео запрятал между книг на самой дальней полке. Он этим гордился. Кое-что за эти четыре месяца он всё-таки сделал без чужой помощи.

Отредактировано Toreodor Rowle (06-11-2025 18:05:15)

«Врачи запретили…» — повторяет он сам себе, стараясь не закатывать глаза. В этот раз получается. Тореодор послушно качает головой и не спорит. Да, в этот раз он принимает правила игры и не будет делать всё по-своему, вредя себе же в первую очередь, потому что слишком горд, дабы принять помощь Эрика, признать, что без брата ему не то чтобы было тяжело — он бы загнулся уже на второй день.

«Спасибо, что терпишь меня» — ещё одни слова, которые вертятся на языке и которые, в отличие от язвительных замечаний, следовало бы произнести вслух. Но вся та же пресловутая гордость держит их в заточении. И тем всё только ещё сильнее усугубляет. Тео не слепой. Он гордый — это факт, но он не слепой, и всё видит, всё понимает. Эрик из кожи вон лезет, дабы помочь ему. Он наступает на горло собственным желаниям и амбициям, спеша после работы в эту квартиру, потому что у младшего брата приём зелий по расписанию, а ещё надо поговорить с колдомедиком и обсудить план лечения на следующую неделю. Эрик растворяется в нём. Делает больше, чем следует. А в ответ…

Тореодор отводит взгляд и просто смотрит в одну точку. Считает до десяти. Потом прикрывает глаза и проговаривает себе в уме всё то, что следует знать брату. Признаётся, что без него он бы не справился. Что он и Ноэль — это вся его семья. Что он ненавидит их отца, но не потому что когда-то давно он смеялся над его мечтой стать профессиональным квиддицистом. Вернее, не только поэтому, а потому что он ломает его — Эрика — теми своими амбициями. Что он — Тореодор — любит его, но…

Вдох-выдох, и вновь неспешный вдох. Тео кривится, но не от боли. От стыда. От тех мыслей, которые годами заставляют его держать Эрика на расстоянии вытянутой руки. От тех чувств, что не должны были зародиться в его сердце к родному брату. «Если бы только знал, Эрик, ты бы меня возненавидел», — всё тот же внутренний диалог-монолог, который тихо ведёт Тео сам с собой, боясь, что однажды брат таки его услышит и тогда всё закончится. Тогда Эрик возненавидит его, и тогда у него не останется семьи.

— Как скажешь, — сухо соглашается он, хотя сам не испытывает ни голода, ни праздничного настроения. Тео, всё так же сидя у камина, наблюдает, как эльфы семьи Роули, с благосклонного разрешения отца, накрывают на стол, подбрасывают дрова в очаг и поправляют украшения. Наверное, надо поблагодарить их. Сказать, что они могут взять себе имбирного печенья сколько пожелают. Проявить хотя бы немного человечности, а не следить за всем будто надзиратель. Но Тео изображает всё того же гордого молчуна. Ещё больше закрывается в себе. Становится подобен кукле, которую можно перенести, переодеть, усадить за стол. И он знает, что этим ещё больше цепляет брата, который старательно пытается сохранить обыденный ход дел при необычных обстоятельствах.

— Спасибо, — без привычной улыбки. Без каких-либо пожеланий. Тео не голоден, но с уважением к чужому труду и Эрику всё-таки берёт в руки столовые приборы, водит еду по тарелке, больше имитируя, чем действительно наслаждаясь ужином. — Вкусно, — не врёт и говорит, чтобы хоть как-то разбавить молчание. Наверное, будь у него аппетит, он уже просил бы добавки, а так Тео оставляет нож и вилку, предпочитая давиться гранатовым соком. Вино и любой другой алкоголь он даже на праздники пытается обходить стороной, но не потому что не нравится, а потому что и так проклят. Не хочет сболтнуть лишнее. Впрочем, кажется, сегодня он этим только и занимается.

«Прости, что всё испортил опять…»

Тео наблюдал, как Эрик отодвигает почти нетронутую тарелку. Внутри всё сжималось от стыда. Он заметил, что брат почти не прикасается к еде последние месяцы, Эрик худеет на глазах, и виной тому он — Тео — и его проклятая беспомощность в компании со скверным характером.

«Эрик, пожалуйста, не вини себя», — хотел сказать Тео, чтобы стереть эту напряжённую складку между бровей брата, вернуть хоть тень тепла в его потухший взгляд. Но боялся, что потом не сможет остановиться. Что после простых признаний слова польются из него рекой, и тот поток будет не в силах остановить. А тогда…

Эрик нарушает тишину первым. Его голос прозвучал хрипло, почти срываясь. Он не смотрел на Тео, протягивая ту самую, криво завёрнутую коробку. И Тео улыбается впервые искренне. Обычная упаковочная бумага, неловкие заломы — будь Тореодор человеком искусства, обязательно подметил бы в этом аллюзию на их мир, но он спортсмен, и его ум только подбрасывает картинки: как брат ворчит себе под нос проклятия, пытаясь следовать инструкции, но проклятый бант из ленты всё никак не хочет держаться наверху коробки.

— Спасибо.

Унять дрожь в пальцах не получалось. Он медленно разворачивал подарок, стараясь не порвать бумагу. Кулон из белого золота, тончайшей работы. Снитч, как символ его главной мечты — вновь играть в квиддич. «Я открываюсь под конец и сияю ярче солнца» — гласила гравировка. Раньше бы Тео усмехнулся, твердя, что это спорное утверждение, и вообще было много случаев, когда этого золотого засранца ловили в начале игры. Раньше бы он ещё напомнил брату, что играет на позиции охотника, и его мяч — это квоффл. Но всё это было до травмы. В другой жизни, где он был глупым мальчишкой с полной головой амбиций.

— Мой подарок с ним не сравнится, и всё-таки я попытаюсь. Не иди за мной, я сам.

Тео поднимается, опираясь на подлокотники. Неспешно проходит по гостиной и скрывается в своей спальне. Взмах волшебной палочки — и книги с верхней полки падают на пол.

— Всё хорошо, сиди! — спешно кричит он, хватая нужную книгу. Уголки побились, но ничего страшного. Нежно прижимая книгу к себе, возвращается в гостиную. — Это тебе, — протягивает фотоальбом со всеми собранными их колдографиями, где только они двое — от совсем мелких до школьных лет. Тео знает, что их отец не сентиментальный и не хранит колдографии. Наверное, он бы приказал их уничтожить, если бы Тореодор втайне не забрал их с собой, когда хлопал дверью отцовского дома. — Я знаю, что для тебя это важно было когда-то, и подумал, что… — «ты хочешь иметь напоминания о днях, когда всё было проще», — не говорит он, вместо этого протягивает подаренную Эриком цепочку, а сам разворачивается спиной. — Поможешь? — говорит он, пытаясь быть весёлым и беззаботным Тео из прошлого.

Отредактировано Toreodor Rowle (29-11-2025 19:25:38)

Тео замер.

Шепот брата, горячий и прерывистый, обжег кожу у самого уха. Слова, которых он так боялся и так жаждал услышать, упали в тишину комнаты, разбив ее вдребезги. Не «я люблю тебя, как брата». Не «я о тебе забочусь». А просто — я люблю тебя. Пусть не проговоренное в голос. Пусть только дрожащее «я... я...», потому что страх, да, Теодор все понимал.

Внутри Тео всё сжалось в один ледяной, а потом раскаленный ком. Первой пришла паника — острая, слепая, животная. Он ждал отторжения. Ждал, что Эрик отпрянет от него в ужасе, если когда-нибудь узнает. А теперь узнал. Вернее, сказал сам. И это был не ужас, а ярость, боль и… облегчение.

Он почувствовал, как руки Эрика отпускают его, как брат отстраняется, задыхаясь от стыда. И в этом отстранении была такая мука, такая знакомая пропасть одиночества, что Тео не выдержал.

Он не обернулся. Не смог. Если он увидит сейчас лицо Эрика — растерянное, испуганное, — он сломается. Вместо этого Тео собственными руками, еще слабыми, но уже не дрожащие, накрывает руки брата, все еще лежащие у него на плечах. Он прижал их к себе, не давая Эрику уйти.

— Замолчи. Просто… замолчи.

Тео наклонил голову, прижавшись щекой к костяшкам пальцев Эрика. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал жар его ладоней, учащенный пульс, бивший в такт его собственному. В голове не было правильных слов. Была только какофония чувств: обжигающий стыд смешивался с пьянящим, запретным торжеством; страх следующего шага — с дикой, всепоглощающей радостью, что он не один в этом проклятом чувстве.

«Я давно тебя люблю не как брата».

И Эрик его тоже. О, как Тео этого хотел. Все эти годы, все эти украдкой взгляды, все эти поцелуи в щеку, от которых горела кожа, все эти ночи, когда он представлял себе нечто невозможное… Это была не просто любовь. Это была его тихая одержимость, его личный грех, его крест. Он так боялся быть непонятым, что не видел взаимности. Не видел, что не только он задерживает взгляд и вдыхает аромат чужого парфюма глубже, чем следовало.

Тео сжал пальцы Эрика сильнее, словно боясь, что тот растворится в воздухе как мираж.

— Ты идиот, — прошептал Тео в пространство перед собой, в отблески огня в камине. — Самый большой идиот на свете. И я тоже.

Потому что другого выхода не было. Не было силы отвергнуть это. Не было желания возвращаться в ту ледяную пустоту, где они были просто братьями, разделенными невысказанным. Боль, беспомощность, злость последних месяцев стерли последние запреты. Осталась только голая, трясущаяся от страха и надежды правда.

Тео, наконец, заставил себя сделать шаг — не вперед, а в сторону. Развернулся, медленно, преодолевая привычную скованность в спине, и посмотрел Эрику в глаза. В потухших, испуганных глазах брата он увидел свое собственное отражение — такое же потерянное, такое же обреченное и такое же безумно счастливое.

Тео не сказал «я тоже тебя люблю». Эти слова застряли где-то в горле, слишком огромные, чтобы их выговорить. Вместо этого Тео медленно, давая время отпрянуть, поднял руку и провел пальцами по щеке Эрика, стирая несуществующую пыль или, может быть, следы немого отчаяния.

— Никогда не бросай меня, — сказал он тихо, и это прозвучало не как просьба, а как условие. Как единственный возможный договор в этом новом, страшном и прекрасном мире, который они только что создали одним поцелуем. — Даже если захочешь. Даже если будет тяжело. Потому что я… — голос сорвался. Он не договорил. Просто потянул Эрика за руку, заставляя его снова приблизиться, и прижал лоб к его плечу, пряча лицо, пряча немые слезы облегчения, которые наконец вырвались наружу. Держась за него так, будто Эрик был единственной надежной опорой в мире, который только что перевернулся с ног на голову.