Недоверие и непонимание копятся в груди, налипая слоями, горькими, мерзкими, тяжелыми, так что Флориан чувствует, как в его душе вскоре не остается места ни для каких других эмоций, кроме этих. И если бы кто-то сейчас к нему обратился, что-то сказал на иную тему, Фло бы человека оттолкнул физически. Он мог справляться только с одним этим горьким чувством за раз, и оно оказалось таким огромным, что не помещалось у него внутри. Ему чудилось, что горе выходит у него из груди и перетекает в дядю Кейси, стекает по нему вниз по одежде, разливаясь по полу и занимает весь кабинет. Это произошло только что, но чувство распространялось, как вирус. Дядя ничего не говорил, и парень был благодарен ему за это молчание, здесь и сейчас. Его присутствие дарило опору, когда земля ушла из-под ног. Ему не нужны были слова, и это его молчание, его руки, свитер, поданные сразу и навсегда были лучшим, что тот мог предложить. Он был его близким человеком, и его руки ощущались как самая важная поддержка. В несказанном — забота, что не загромождает пространство, которое итак занято болью.

Он уткнулся лицом в этот свитер и молчал, зажмурив глаза какое-то время. Он знал, слезы вот-вот придут, и он их ждал. Разве может вот так просто из жизни уйти человек, с которым ещё недавно вы переписывались? И Фло ждал, когда сможет уехать домой на пасхальные каникулы. А теперь дома никого не будет. Фил жил теперь со своей девушкой, после Рождества из дома уехала и Фрейя. Он остался последним несовершеннолетним семье, и теперь...в голове не укладывается.

Флориан чувствовал, как его собственное тело становится тесным для того, что на него обрушилось. Будто внутренности наполнились свинцом, который давит на лёгкие, и сердце, и даже кости. Он не знал, куда девать это чувство, куда его деть, где место для такого. До этого момента он жил в мире, где любое горе имело объяснение и сроки: накосячил — получишь выговор, заболел — полечит мадам Помфри, на душе плохо — можно сбежать в оранжерею. Но это не исправить. Это не было похоже на сон. Сны не болят так физически. В снах у тебя не трясутся пальцы, не дрожит подбородок так, что приходится сцеплять зубы, чтобы не застонать от напряжения. Он знал, что сейчас должен бы заплакать. Все в книгах плачут. Люди плачут, когда теряют. Но в нём будто заело ржавую пружину, отвечающую за слезы. Глаза горели, першило горло, но слез не было. Был только этот горький, безразмерный комок внутри, который он сжимал изо всех сил, боясь, что если отпустит — его самого разорвёт. В голове крутились тупые, бессмысленные вопросы: кто теперь будет писать ему письма на пергаменте с подписями вроде Твой старик, который всё ещё умеет готовить мороженое!? Кому теперь Фло расскажет про глупую птицу, которая влетела в оранжерею и обкакала школьную форму?

Он уткнулся лицом в свитер дяди, глубже, отчаянней, как будто бы хотел в нём исчезнуть. Пахло каким-то травяным лосьоном и камином. И этот запах — не родной, не отцовский — напомнил, что теперь и нет больше того другого запаха. Того, что был всегда. Флориан не думал словами смерть или прах. Или могила. Это были чужие, дурацкие слова. Он думал: Он же обещал показать, как варить фисташковое мороженое так, чтобы оно не кристаллизовалось... Он стоял, дрожал, вцепившись в ткань, будто от этого зависело, останется ли он целым. И ему казалось, что если он ослабит хватку, нечто невидимое расползётся из его пальцев и растащит его на куски. Осколки, которые не собрать. И вдруг, когда из него что-то вышло, когда дядя наконец-то забрал что-то внутрь, пришёл первый всхлип. Жалкий, неуверенный. Он будто просочился сквозь стиснутые зубы. Потом другой. Они шли с надрывом, как будто каждый разрывал что-то внутри. Тогда Флориан понял: он никогда не будет прежним. Он рыдал, расходясь всё громче и громче, чувствуя, как дядя и сам еле держится, но продолжает держать его в руках, укачивая как малыша, не смея отпускать. А он ведь тоже потерял брата...

Проходит много времени прежде чем Фло перестает размазывать сопли со свитеру дяди и наконец отрывается. Его глаза красные, опухшие. И легче не стало, но ушла часть сил, затраченная на то, чтобы эмоционировать так сильно. Стало проще стоять самому, и он отцепился от Кейси.

— когда похороны? — слабо спрашивает он, и подбородок его снова начинает дрожать, — Фрейя и Фил...уже в курсе?

Он почему-то думает, что старшие обо всём узнают первыми. Наверное, Кейси уже со всеми связался, и теперь дошла очередь до него.

— как это вышло? — шепчет Фло в отчаянии, он скрещивает руки на груди и хмурится, шмыгает носом, чтобы не заплакать вновь, — мы отправляемся сейчас?