И всё-таки двадцать четыре года — это дьявольски мало, чтобы оказаться в ситуации, которая окружила Уолдена Макнейра плотным кольцом обстоятельств, не поддающихся логике. Он спешил решить все дела поскорее, расплачиваясь последней рубашкой, чтобы не опоздать в установленные законом сроки, но всё равно подсознательно из последних сил медлил, чтобы не переезжать сюда. Зачем? О, хотел бы он дать точное определение причине такого поведения, но к психологу его так ни разу в жизни не сводили, а психиатров волшебники не проходили, даже чтобы получить повышение в Министерстве магии. Он всё равно бывал здесь практический каждый день: гиппогрифы, вопросы, требующие ответа, встречи с нотариусом, который также был знаком и с Мелифлуа, отчего ему неизменно было так удобно назначать встречи в Уайтхейвене.

Сделка, принимающая форму "выгодного ультиматума", начала работать ещё до Рождества. Уолден понял это, когда на благотворительном балу, где они с Эзрой стояли непозволительно близко друг от друга не менее двадцати минут, позволяя мужчине упражняться в остроумии насчёт Макнейра, молоденькая женщина, мисс Розье, кажется, столкнувшись с ним нос к носу громко ойкнула и обронила шляпку. А когда Уолден наклонился подобрать её, чтобы вернуть обладательнице, та испуганно отбежала от него на порядочное расстояние, покраснела и принялась шумно совещаться со своими подружками. И все они, сгорая от возбуждения, то поглядывали на Макнейра, то украдкой — на Мелифлуа. Теперь благочестивые дамы обходили его за версту, зато менее благочестивые... Он даже получил несколько предложений "присоединиться к паре". Его это не возмущало. Ему было даже лестно, что его лицо настолько прямо не смущает дам на пути в постель мужа его мёртвой любовницы.

И вот, наконец, сегодня он был здесь, в поместье, в гостевом доме, который имел к нему официальное отношение. Не веря своим глазам, Макнейр бережно положил свиток, добытый вселенским трудом, в верхний ящик секретера и  закрыл его, даже не потрудившись повернуть в замочной скважине ключ. Он чувствовал, как древняя магия, охраняющая территорию Мелифлуа, которая раньше так упрямо сопротивлялась, пропуская его внутрь, ласково огладила его волосы, когда он прибыл сюда сегодня со своим маленьким чемоданом, наполненным минимальным набором одежды. Пара мантий, парадная сорочка, зимний сюртук, бельё и теплые зачарованные ботинки, в которых невозможно было поскользнуться на льду. Спальня была обжита ровно настолько, насколько он позволил себе её обжить за пол года, прошедшие с похорон Фредерики. Ночевал Уолли не каждый день, но каждый день проверял гиппогрифов. Гордые зверюки почти любили его — так привыкли, что мужик, который благодаря артефакту, почти ничем не пахнет, приходит почистить им перышки.

Он выбрал этого день для переезда намеренно. Каждый год на Рождество Макнейры всем кланом собирались в семейном поместье, чтобы отметить праздник и заодно поздравить Уолдена с днём рождения.  Но теперь Уолден быть там не мог. Ни мать, ни отец, ни разговоры кузин — ничто из этого не казалось выносимым. Он не хотел быть там. И не хотел быть нигде. А здесь, на территории, ставшей частью его жизни, оказалось логичнее всего. Во всём мире не нашлось ни единого места, куда он хотел бы отправиться, чтобы отметить Рождество. Он открыл чемодан. Небольшой рождественский подарок, обернутый бордовой лентой, лежал в самом центре упакованных мантий. Уолден Макнейр был большим аккуратистом и небольшим романтиком. Он не собирался его дарить. Просто упаковал и привёз. Просто так. И встречаться за рождественским ужином в большом доме Мелифлуа ему вряд ли светило.

Он обустроился. Взмахнул палочкой, развешивая одежду в шкаф и зажигая по всему маленькому дому свечи, делая его уютнее просто для себя. Надо было захватить с собой что-то из Лондона кроме куска лимонного пирога в салфетке. Об этом он не подумал, но итак сойдет. И как раз, когда вода закипела, а книга на коленях начала ускользать из мыслей, он поднял глаза — и увидел, что не один. Сам виноват: забыл закрыть двери и теперь всякие посторонние личности, чьё появление в домике также неуместно, как появление Макнейра в главном доме, могли явиться с неожиданным визитом. От глаз хозяина поместья Уолли по-прежнему было неуютно, особенно когда их взгляд настигал мужчину в расслабленном состоянии, как сейчас. Мгновенно напрягшись, Уолден поздоровался, не вставая.

— Ты принёс мне приглашение на Рождественский ужин? — он не хотел язвить, даже чуть заметно, но так растерялся, что в первый момент не смог себя контролировать, — А совам было так далеко лететь от дома сюда, что ты решил передать мне его лично?

Сняв чайник с огня, он разлил чай по двум чашкам, хотя едва ли Мелифлуа мог бы желать отведать вместе с ним чаю здесь.

—Остались нерешённые дела? — спросил он у мужчины уже более спокойно, взяв себя в руки, имея в виду ко мне? Что-то медленно холодело между нёбом и миндалинами, пока Уолдин, ничуть не стесняясь, рассматривал хозяина поместья, гадая, что привело его с гостевой домик. Не с новосельем же поздравляет, нет?

Отредактировано Herbert Beery (26-09-2025 12:19:27)

Уолден отметил, как несколько капель сорвались с его волос и упали на пол. Мерлин милосердный, ты же не перед тем, как прийти сюда, помылся, надеюсь, это просто ежедневный ритуал? — удивлённо подумал Макнейр, но комментировать поведение хозяина поместья не стал. Не в первую минуту. Эльф испарился так быстро, что его и разглядеть-то было нельзя успеть, но зато время рассмотреть серебряный поднос с его содержимым возможность была. Его глаза стали немного удивлёнными — брови дрогнули почти незаметно, — но это парень тоже комментировать не стал. Он вообще всегда был не из говорливых.

Проигнорировать всё или почти всё, что ему сказали — вполне в духе Уолдена. В конце концов, он не обязан явно реагировать на всё сказанное, хотя, несомненно, каждое слово оставляло на нём след, иногда даже видимый — в форме приподнятой брови, поджатых губ, или почти невидимого, но ощутимого напряжения в скулах. Иногда слова уходили глубже, созданные специально для того, чтобы уязвить его. Мелифлуа выглядел как человек, который никогда не наиграется во власть. Он здесь как его мышь, которую ему нравится дёргать за хвост, но это ещё не значит, что у мыши нет своих планов.

— Располагайся, — указывает рукой на всё пространство комнаты Уолден, не особенно уточняя, предлагает он Эзре сесть в кресло в углу, на стул к столу или лечь в кровать. Жест получается небрежным, но в этом нарочитом равнодушии — немного упрямства. Они как будто ведут две параллельные беседы одновременно, разговаривая не друг с другом, а с кем-то другим. Уолден поймал пачку, не глядя, потому что, работая в Комиссии по обезвреживанию опасных существ, в первую очередь ты учишься реагировать, чтобы остаться в живых, и положил её на стол. Он ещё немного помолчал. Только пальцы его — длинные, чуть дрожащие от холода или злости — слегка сжались.

— Маршмеллоу, — сказал он наконец, сухо, как будто делал заметку для архива, — не жарю. Ем. Просто так.

Он не стал смотреть на него, занятый осмотром подарочной упаковки. Но голос звучал ровно, как карандаш по гладкой бумаге.

— А спал я с твоей женой, Мелифлуа, где придётся. Не обязательно тут. Это было бы слишком… аккуратно.

Он развернул упаковку, которую кто-то тщательно заворачивал в магазине за этого пижона в шёлковых штанах, и достал одну. На секунду задержал её между пальцами, будто что-то вспоминал или примерял к настоящему моменту. Немного сомневаясь, стоит ли есть что-то, побывавшее в руках Эзры, наконец положил её в рот. Знакомый, привычный вкус что-то в нём смягчал, тянул изнутри, как вязкое тепло от кружки глинтвейна в ледяном поле. Тело отозвалось лёгким вздохом, не осознанным — как будто что-то внутри опустилось чуть ниже, как снег, внезапно слетевший с крыши.

Таинственным образом маршмеллоу привязывали Эзру к воспоминаниям о Фредерике. Вот, значит, что понадобилось для этого — отвратительные, пересладкие конфеты, которые соединяли его с собственным телом, с его чувствительностью, с его самыми тайными воспоминаниями из прошлого. Отвратительные, но он любил их за возможность помнить. Иногда даже за возможность почувствовать, как это было — быть с ней, до всей этой ерунды, до смерти, до того, как всё превратилось в аккуратно разложенные бумаги и недвижимость.

Он поднимает глаза, на секунду удивлённо, а потом разочарованно: а, ну да, всё, что написано обо мне в бумагах, ты точно знаешь. Иначе меня бы здесь и не было.

— Ты говорил, тебе для этого нужно больше времени, — спокойно замечает он, и кладёт кулёк обратно на стол. Пальцы чуть залипают от сахара, и он машинально вытирает их о штанину, — подаришь мне, — свою жену, — свою женитьбу через пару лет

Это не был выпад — просто логика. Горькая, как неудавшееся вино.

Кажется, если так будет продолжаться и дальше, то они никогда не смогут поладить. И вроде бы Уолдена это не особо волновало, но взаимовыгодное сотрудничество действительно должно быть выгодным. А ещё — приятным. Или хотя бы не тошнотворным. Он вздохнул и, чуть отодвинув стул, потянулся — спина хрустнула где-то под лопаткой. Прямо посмотрел в лицо Мелифлуа. И пусть его всё ещё содрогали эти глаза, в которых невозможно было разглядеть настоящих эмоций, если тот не хотел их показать, но Уолден на что-то рассчитывал. Хоть на что-нибудь. Хоть на искру.

— Ты хотя бы помнишь себя молодым? — спросил он так, будто бы они уже вели какую-то беседу и этот вопрос был очень в тему, — или ты уже родился с этой морщиной на лбу? С этим взглядом человека, который знает всему цену, но только потому что всех вокруг оценивает?

Сказав это, он не стал улыбаться. Не мог, не умел, не желал. Он просто наблюдал. За лицом, за глазами, за тем, как меняется выражение или, наоборот, остаётся прежним — слишком прежним, чтобы быть настоящим. И почему-то в этот момент он вдруг подумал, что, наверное, у Эзры очень тёплые руки. Теплее, чем кажется. Эта мысль не имела никакого отношения к происходящему. Но она пришла — и не ушла. Осталась тяжестью на плечах, как после тех похорон. Следом, будто бы волшебным отпечатком в моменте, который больше не сотрешь.

Пока они тут притворялись добродушными, как могли, в беседе, отдаленно напоминающей дружескую, за окном пошел снег. Мягкий, как пуховой одеяло, он медленно ложился тонким слоем на подъездную дорожку, делая её менее мрачной. Слова Эзры заставили его удивленно приподнять брови. Он смотрел в тёмные глаза и не понимал: это шутка такая? похожая немного на пытку, призывающая его чувство вины. То самое, которого не было, так что придется ждать долго.

— Ревновал? — он смотрит пристально, взгляд его становится задумчивым, в конце концов, он пожимает плечами, — не уверен. Когда изначально знаешь, что кто-то принадлежит другому, это чувство не приходит

Он проводит пальцем по столу, словно стирая пыль, которой не было.

— Ведь тогда мне хотелось бы убить тебя, — говорит он спокойно и не отводит свои немигающие глаза в сторону. Это всегда была одна из его сильных черт — способность выдержать взгляд. Ещё в детстве его глаза этим и бесили герра Рихтера. И других. Некоторых даже пугали. Они говорили, у него тяжелый взгляд. Уолден этого не замечал.

До тридцатилетия было так много времени, что Макнейр даже вообразить не мог, кем он станет к тому моменту. Всё ещё жить здесь? Ну уж нет, до 27 достаточно. Итак как будто бы много. Ему казалось, что к тридцати он уже точно кем-нибудь станет, и ему не понадобится ни этот дом, ни этот человек. Он и сейчас ему вроде бы не нужен, но согласие, данное после её похорон, к чему-то обязывало.

— Остановимся на 27, — сказал Уолден, не поясняя, что нет у него никаких чисел, а если бы и были, то это было пожалуй просто 7, и они уже далеко ушли от этого возраста, чтобы его обсуждать. А потом он молчал, и только усмехнулся, когда Мелифлуа это понравилось. Надо же. Наконец-то кому-то нравится то, что он, вообще-то, молчаливый. Кто бы мог подумать, что это будет Эзра. Он не ответил. Пусть наслаждается тишиной, если ему так нравится. Сегодня же Рождество, и у всех должны быть свои подарки. Кстати, о подарках. Мелифлуа лежал на диване в непозволительной близости от его не до конца разобранного чемодана, в котором и лежал подарок для него. О котором Макнейр не планировал, впрочем, упоминать. Он смотрит на этого странного мужчину, который, очевидно, наслаждаясь вином, рассуждал о своих детских колдографиям и спрашивал о том же про Макнейра. Он хмыкнул. Его детские фотки остались дома, и он точно не пойдет туда их забирать, чтобы показать каким он был нелепым в 16 или в 5. Да и ответная услуга ему было не нужна. Проще было думать, что Мелифлуа всю жизнь был также староват, как сейчас.

— Это вино считается хорошим? — спокойно произносит он вместо этого, потому что он ещё не пил. Не потому что сильно разбирается в винах. Или не потому что не разбирается в них совсем. Просто тогда придется и есть, а ему почему-то не очень нравилась перспектива жевать под пристальным вниманием Мелифлуа. Он протягивает ему пакетик с маршмеллоу, — Тебе не понравится. Я уже вижу, что ты не большой любитель сладкого

Он предупреждает, но длинная аристократическая рука всё равно тянется к его угощению, и Макнейр не протестует. Ну, пусть отравится, поморщится, решил, что у него нет вкуса. Это значения не имело никакого. Они же не любовники, которые мечтают перенимать вкусы друг друга, чтобы есть одно и то же и одеваться в одинаковые костюмы. Кстати...

— Мне бы не помешал хороший костюм, — надо же пользоваться, если предлагают, да? Он никогда не отказывался от денежных подарков женщин, так почему стушевался при мужчине? С ним ему даже не придется спать, — какой "такой" день имеется в виду? Рождество? День рождения? Видишь ли, я не сильно люблю чужое внимание, и если уж наступил праздник, один из которых персонально мой, то мой главный подарок себе это находиться подальше от того, что я не люблю.

Он мог бы сказать тоже самое и про него, но промолчал.

— А ты почему не на вечере в доме Розье? — протянув руку за бокалом, очень точно заметил Уолден. Он был внимательным. И вот не надо спрашивать, как именно он увидел пригласительный, находящийся в основном доме, в кабинете, — Или ещё слишком рано, так не принято?

На его взгляд формальности затянулись. Но Эзру он не осуждал. Вообще-то, может быть они чем-то похожи, и он тоже не любит всех этих людей.

— Я уже поменял, — он отпивает вино — хорошее, и глаза его немного смеются, — Поэтому тут и стало немного пустовато. Но пробелы заполнить будет проще, чем было выбирать, от чего избавиться

Он не стал говорить, что ему тут снятся кошмары. Может, и никогда не скажет.

— Я хотел, чтобы было как-то попроще пока. Пока не решу, что именно хотел бы добавить. Для чего изначально был построен этот дом? Для гостевого привычного в поместьях он не так велик. Но другого гостевого нет. Здесь очень необычная планировка всего участка, — заметил он, будто бы нечаянно, но на самом деле он давно хотел узнать. А миссис Мелифлуа в этом не смыслила, — я видел в дальнем конце руины, похожие на маленький амфитеатр. Просто дань романтической моде или там правда когда-то был театр? А чуть ниже, на спуске к океану, тоже руины. Они похожи на...похожи на старые купальни, типа "морских комнат", неужели поместье настолько старое? Или предкам нравилось всё не классическое?

Вопросов было много, но Уолден выбрал самые очевидные, которые касались внешних построек, чтобы не заострять внимание хозяина на том, как хорошо он знает планировку внутри основного дома, тоже.

— А вот конюшни, наоборот, появились тут не так давно

Уолден задумчиво смотрит на него, тихонько хмыкает и наконец-то пьет вино. Ему не хочется напиться, и у него нет к этому привычки, но любопытство берет верх. После он откусывает лимонного пирога, смотрит на Эзру, мельком думая, не предложить ли ему откусить тоже в качестве своеобразного оскорбления, но потом отметает эту идею. Он не соглашается и не отказывается от утверждения, позволяя Мелифлуа самому увериться в том, что он считает верным и правильным. Вино ему не так чтобы нравится, но он замечает, что его вкус отдает чем-то привычным. Как когда ты раз за разом заказываешь в каком-то месте одной и то же, и в итоге вкус уже становится скорее привычным, чем приятным. Своеобразный ритуал. Есть шанс, что это будет он. Слушая Эзру, он поворачивает бутылку по кругу, рассматривая этикетку, чтобы запомнить. Вряд ли он будет пить его когда-нибудь без хозяина поместья, но эти знания и правда могут ему пригодиться.

На замечание о "жалком зрелище" он лишь смотрит на Эзру искоса, кивает, будто бы соглашаясь, хотя в душе негодует. Тот костюм был ему почти в пору! Впрочем, спор бесполезен, если он итак согласился оплатить ему костюмы. Макнейр не любил в своей жизни ничего лишнего. Ни лишних эмоций, ни лишних вещей, ни лишних людей. В этом можно было убедиться по чемодану, который он перевез с собой в гостевой дом в Уайхтхейвене. Минимум. Это не значит, что у него ничего не было, но он оставил вещи в родительском доме, у кузин и у Корио. Потому что лучше, если везде будет понемногу на случай если ему придётся отсюда выметаться, чтобы переночевать где-то ещё. Ему только немного будет не хватать фортепьяно, на котором он играл матери матери по вечерам сонаты. Он видел старое пианино в одной из комнат дома Мелифлуа, но не решался спросить. Эзра не выглядел как человек, который придается музицированию, да и Фредерика не была любительницей — он знал. Возможно, инструмент принадлежал кому-то из предков. Это большой дом на большой территории. Хозяин и сам может не всё знать о доме. Есть разные люди.

Он кивнул, принимая ответ про выходной, как будто бы тут требовалось какое-то одобрение и поставил бокал на стол. По бокалу не было заметно, чтобы Уолден в принципе пил, но вкус во рту ощущался сильно. Насыщенность букета позволяла парню оценить причины, по которой все делали вид, что им нравится это вино, нов глубине души ненавидели его. Оно было слишком сильным, удушливым. Прямо как Мелифлуа. Выпьешь такого один раз, и вкус ещё долго тебя преследует. Наверное, это часть шарма, даже часть эффекта.

— Если пожарить, то они становятся ещё хуже, — совершенно спокойно заметил Макнейр, будто бы не замечая истинного отвращения, исказившего лицо волшебника. наверное не выплюнуть наружу эту гадость ему не позволили лишь манеры, — Зато ты теперь точно знаешь, что не стоит пробовать на вкус всякую гадость, которая нравится мне. У меня не лучший вкус

Это не самокритика и не что-то уничижительное. Он просто дает Мелифлуа то, что он итак знал, и не зацикливается на этом. Что-то есть, чего-то нет и это абсолютно нормально. Он хотел было спросить, не обидно ли быть всего лишь вторым сыном в своей семье, а не наследником, но не произнёс это вслух. Он сам был единственным ребенком своих родителей, своего рода чудом, о котором они долго мечтали. Несколько его братьев и сестёр умерли во младенчестве, а Уолден как будто бы подобрал себе их здоровье. Был худым, костлявым, но с хорошим иммунитетом, мало болел. И всё-таки иногда ему было интересно, каково это жить в семье, где больше одного ребёнка. Но не у Мелифлуа же это выяснять. Проще спросить у кузин, им это хорошо известно. Их часть семьи всегда была повеселее и пободрее родителей Макнейра. Ему нравилось приезжать к ним в гости, чтобы немного посмотреть, как ещё можно жить кроме как...вот так.

— следующие ответы буду давать за галлеон, минимум — Уолден смотрит скептически и качает головой:

— а ты своего не упустишь, да?

Но тем не менее Мелифлуа продолжил говорить и как-то незаметно ответил на все его вопросы. Оставалось надеяться, что он теперь не задолжал ему кругленькую сумму за такую общительность. Он дожевал пирог с упрямством осла, которого раньше били за то, что он воровал чужую еду и вернулся к разговору.

— У всех свои недостатки, — Уолли не стал особенно задумываться на тему того, что кто-то из родственников Эзры был геем, — по крайней мере, он любил театр. То есть в тех купальнях есть подземные источники? Я думал, вода наливается в них с приливом

Уолден Макнейр любил океан, и чувствовал себя в воде как рыба. Счастливая рыба, надо сказать. Он мог нырять и плескаться в соленой пенной воде часами, пока кожа не покроется морщинами или не станет совсем холодно. Отец шутил, что его сын наполовину рыбка. Одно Уолден знал точно: он не может утонуть. Он купался даже в шторм и его не раз уносило в океан течениями, но он возвращался обратно с помощью упорства. И немного магии. Беспалочковая ему не удавалась, но он привязывал волшебную палочку к руке и греб с помощью магии. Наверное, он мог бы управлять даже лодкой. Он никогда не пробовал.

Он сцепляет руки в замок и кладет их перед собой, пока слушает рассказ. Ему действительно интересно узнать побольше о месте, к которому он теперь, в некотором роде, принадлежит.

— а этот источник... — начинает Уолден медленно, предварительно убедившись, что не перебивает мужчину, а то ещё чего доброго тот больше ничего ему не расскажет, — усиливает магию вашего рода? или любые заклинания? как он выглядит? или он больше похож на...мм...— Уолден задумался, пытаясь точнее сформулировать, — на место, где приносили ритуальные жертвы?

Вообще может и неприлично спрашивать, были ли предки Мелифлуа ритуалистами или они тут свою родовую магию практиковали, но если Мелифлуа не захочет, он может и не отвечать.

— я могу понять, как можно увлечься чем-то...но разве родственники не были против того, что ты отдалился от традиционных для вашей фамилии дел? Я не про коней, — уточнил он на всякий случай, он же слышал, что кони здесь тоже когда-то были, — а про отдел тайн. Не совсем близко к связям с общественностью и даже с властью. Понятное дело, что иметь влияние можно и другими способами, но...— Уолден взвесил на невидимых весах свои аргументы, — как будто бы тебе это не подходит. На первый взгляд. Как мне кони.

Уолден машинально коснулся рукой своей шеи, будто проверяя пульс. И на секунду будто замер, уловив, как слова Мелифлуа сжались в кольцо вокруг его шеи, легким, почти неощутимым удушьем. Этот человек обладал поистине мерзкой способностью препарировать чужие движения и мысли с такой изысканной непринужденностью, что это становилось почти интимным актом. И даже сейчас, под этими словами, он чувствовал, как лопатки его будто подсознательно прижались к спинке стула, как будто защищаясь.

Но защищаться он не собирался.

— Ты не ошибся дверью? — он усмехнулся, коротко, сухо, — Это звучит как допрос для отдела кадров. Может мне анкеты заполнить? Строка про мурашки будет последней, предупреждаю, заполнять от руки не люблю.

Он знал, что это бессмысленно. Мелифлуа не просто спрашивал, он расстилал перед ним пространство, чтобы Уолден сам на нём разложил свои ответы. Неважно, скажет он их словами или мимикой, он в любом случае их заберёт.

— Как будто в этой стране есть работа для таких, как я, — он наконец делает еще глоток вина. Оно всё ещё странное, вязкое, но теперь ему это нравится, — слишком упрямый для Министерства, слишком неизвестный для приличных домов, и слишком злой, чтобы торговать чем-то невинным. Все мои работы — про грязь, кровь и то, что скрывают. В комиссии я, по крайней мере, делаю это легально. Как и здесь. К любому зверю можно приноровиться, если понять, что его пугает или что ему нравится.

Он замолчал. Какое-то время в комнате были слышны только их дыхание и мягкое потрескивание камина. Он осмотрел его взглядом, будто в первый раз. Глаза чуть сузились, уголок губ приподнялся, но это не была улыбка. Скорее, тень улыбки.

— Ты правда хочешь, чтобы я скакал верхом по твоему лабиринту из магических ягод и воспоминаний твоей жены? Какой у тебя странный вкус к рождественским подаркам, Мелифлуа.

Он положил локоть на стол, уткнулся подбородком в кулак и смотрел на него спокойно, как на разогретого сковородой врага, который сегодня почему-то решил быть другом.

— Или ты просто хочешь видеть, как я падаю в твои грёбаные купальни?

Вопрос прозвучал почти добродушно. Он снова протянул руку к вину.

— А ты что, боишься здесь быть один, Эзра?