Снятые со стен дурацкие картины, помнившие еще безудержное веселье в стенах Лувра в годы правления Людовика XIV и казнь Марии-Антуанетты. Опустевшая chambre d’enfant, так как Себастьян решил в свой новый дом перенести все, вплоть до детских рисунков, что были прилеплены к стенам. Заросший сад, за которым les elfes domestiques, разумеется, пытались ухаживать, но поскольку родом они были из Франции, то свою работу они выполняли pas si bien, как их британские коллеги. И Томас им ничего сказать не мог, потому что характер у них был тоже французский – сразу переходили на повышенные тона, припоминая времена, когда он без их помощи даже задницу подтереть не мог, а теперь… теперь молодой господин смеет им указывать?! (Серьезно, если когда-то и случится восстание домашних эльфов, то его возглавят именно французские домашние эльфы, и годы революции, казнь элиты и королевы с этими кровавыми страницами рядом стоять не будут!). А еще – пустые бутылки из-под вина, в которых Томас не то чтобы пытался глушить одиночество, тоску и горечь от потери последнего близкого человека (хаха, даже с мачехой и малюткой Себастьяном он был ближе, чем с собственным отцом), а просто потому, что Томас Трамбле вел весьма hédoniste образ жизни и любил пропустить бокал вина не только во время ужина, а еще и на завтрак, обед, и вообще бутылка за день – это еще не признак проблемы, а просто… Pourquoi le bonheur devrait-il attendre? Коллекционировать, откладывать к важным датам и отказывать себе в удовольствии, чтобы что? Чтобы умереть и с облаков, а в случае Томаса, так вообще из самого горячего котла в преисподней наблюдать, как дальние родственники, которых за жизнь ты знать не знаешь, опустошают винный погреб и перекрашивают стены в гостиной. Нет уж! Жить надо здесь и сейчас. Не откладывать на потом. Не отказывать себе в малых радостях. Быть счастливым сегодня. Потому что завтра может не настать, завтра может не прийти.

— Est-ce vrai, père? - Обращается он к фотографии в серебряной рамке на письменном столе, заваленном старыми газетами, которые Томасу все никак руки не доходят сжечь или просто отдать приказ отнести все это дело в подвал.

Сегодня Томасу хватило смелости исследовать отцовскую спальню. За три месяца он вот так впервые храбро расхаживает ею. Достает старые документы, перебирает книжки, припрятанные пылью. Залез в отцовский шкаф и, как в детстве, перетрогал все рубашки. Собственно, перебирать одежду ему нравилось больше всего. Он охотно отдирал бирки от еще новых, ни разу не надетых рубашек и пиджаков, повязал себе на шее галстуки и бабочки. Крутился перед зеркалом, представляя себя достойным наследником рода Трамбле. Дипломатическая служба. Да, она ему безусловно была бы к лицу. Может быть, это даже было его призванием. Судьбой, которую Томас отбросил только потому что…

Динь-донь! Прорывает тишину мыслей дверной звонок. Томас не ждет гостей, а потому не спешит отлипать от своего отражения в зеркале. Ждет. Дает домовым проявить себя. Вспомнить, что у них тоже есть обязанности. И это не подпивать дешевый портвейн, пока никто не видит.

— Je vais te virer! – угрожает monsieur Трамбле, да только никогда своих угроз не воплотит в жизнь. Сам спускается по лестнице вниз. Открывает дверь, уже спеша сказать, что нет, он не будет покупать печенье и подписывать какие-то там петиции за признание детишек, рожденных от veilles, чистокровными волшебниками. Томас не то чтобы зол. Он скорее раздражен, тем что его ритуал самолюбования вот так нагло прервали.

— Ноэль? – Раздражение тут же сменяется удивлением. Брови migrent на затылок, а английский резко забывается. – Que faites-vous ici? – Да, сама тактичность и дипломатичность. Но с другой стороны – честно. Хотел Ноэль иного – более наигранной реакции радости и веселья, так надо было предупредить заранее. Томас бы все отрепетировал и отыграл так, что никто не успел усомниться в его фальши. Но внезапный визит застает его врасплох.

— Cadeau, — повторил Томас, и его голос, обычно такой лёгкий и насмешливый, вдруг стал тише, глубже, будто он поймал интонацию Ноэля и ответил ей в унисон. Коробку он, разумеется, из рук гостя забрал, не лишив себя удовольствия всего на мгновение кончиками пальцев коснуться холодных пальцев Ноэля. Легко, нарочито небрежно. – Я так понимаю, ты решил все-таки подтянуть свой французский.

И улыбка становится хитрее. В глазах появляется привычный блеск. Томас помнит тот разговор в доме Роули. И да, он знает, что произвел на дорогого кузена незабываемое впечатление.

— Входи, ambassadeur, — сказал Томас, отступая и распахивая дверь шире. — Ты как раз вовремя, чтобы спасти меня от весьма опасного занятия — спора с портретом мертвого отца.

Он говорил это легко, сбрасывая напряжение шуткой, как сбрасывал с плеч чужой пиджак. Тоска, которая наседала на него еще пять минут назад, испарилась. Томас опять был веселым. Слегка даже слишком insouciant дурачком, который просто пропивает семейное богатство.

— Assieds-toi, — бросил Томас через плечо, указывая на диван. Сам же остановился у камина, положил коробку на мраморную полку и повернулся, облокотившись на неё. Он скрестил руки на груди, но поза его не была закрытой. Она была… ожидающей. — Ты выглядишь так, будто только что спас котёнка из колодца, а теперь не знаешь, куда его деть. Расслабься. Здесь самое страшное — это вкус моего кофе. Французские эльфы объявили ему бойкот, утверждают, что это оскорбление для всей Галлии.

И как в подтверждение, где-то из дальнего угла раздался голос старого эльфа, что en français проклинал Томаса за неумение сочетать вина и блюда. Томас закатил глаза и проворчал себе что-то под нос тоже en français. Потом снова посмотрел на Ноэля.

— Видишь? Никакого уважения.