Вивьен Селвин ступала по гравийной дорожке кладбища так, словно являлась чьей-то бесшумной тенью. Её платье было соткано из черноты ночи, тонкое, как дым, обтягивающее её стройную фигуру и струившееся по земле с той торжественной легкостью, которая превращала каждый её шаг в ритуал. Светлые волосы были убраны в строгую причёску, но тонкие пряди всё же вырывались из-под заколок, напоминая, что даже в трауре в ней было слишком много жизни, слишком много красоты. Она знала: все смотрят. Но она никогда не могла радоваться этим взглядам.

Проклятье Селвин жило в ней, как зыбучая тень. Оно не было шрамом или язвой — оно стало частью её дыхания, её походки, её улыбки. Каждая женщина их рода носила его в крови. Каждая рождалась совершенной — сияющей красотой, которая пленяла. Но красота была проклятием, а не даром. Им было запрещено любить. Стоило позволить сердцу вырваться из клетки и коснуться другого сердца — и один из них непременно обречён: возлюбленный, она сама, или же оба. Судьба играла в кости жизнями Селвинов, и никто не знал, какой выпадет исход.

Вивьен была влюбчива до боли. В каждом мужчине, что ловил её взгляд, ей чудились истории, которые могли бы стать её счастьем. Но всегда, едва сердце начинало трепетать, проклятье обрушивалось на неё ледяным напоминанием. Она мечтала о любви всю жизнь. В двадцать четыре года она жила мечтой, как девочка, у которой отняли игрушку, но оставили видение её сияния. Она знала: ей нельзя. Но не переставала хотеть.

И вот теперь — похороны. Моргана, её старшая сестра, стояла у свежей могилы. Второй муж… второй. Первый уже ушёл в землю при странных обстоятельствах, и тогда Вивьен молила, чтобы сестра одумалась. Но Моргана не остановилась. Она играла с проклятьем, как с драгоценным ядом, пробуя его каплю за каплей. Теперь второй муж, Жан, богатый француз, хозяин модных бутиков, лежал в гробу, а Моргана — живая, величественная, в чёрных кружевах, окружённая толпой соболезнующих.

Вивьен смотрела на неё и чувствовала, как ужас разрастается внутри. Она видела всё, чего не видел никто другой. Чужим глазам Моргана казалась вдовой, измученной горем, тронутой печалью до глубин. Но Вивьен знала — в этой скорби нет ни единой капли настоящего. Улыбка, таящаяся в уголках губ, скрытая за покрывалом вуали, выдавалась ей слишком ясно. Моргана не потеряла — она победила. Она снова осталась в живых, и мир принял её игру.

Сестра казалась ей пугающе холодной. Красота Морганы была иной: величественной, ослепительной, словно из мрамора. И Вивьен чувствовала, что её сестра почти наслаждается своим положением — женщиной, которая дважды пережила мужей, дважды осталась свободной и богатой. Но разве проклятье можно испытывать без конца? Разве смерть всегда будет обходить её стороной?

Сердце Вивьен сжалось, будто в ловушке. Она ощущала не только боль от увиденного, но и собственную обречённость. Когда-нибудь и она станет на месте Морганы. Её мечта о любви не исчезнет, она слишком сильна. Но любовь для Селвин всегда кончается могилой. И, глядя на сестру, Вивьен впервые осознала: страшнее всего не смерть, а жизнь после чужой смерти.

Толпа шепталась, бросала взгляды на обеих сестёр. Одна — дважды вдова, другая — ещё не готова стоять рядом с могилой. Но Вивьен не слышала ничего. В её груди билось сердце, кричащее о любви и одновременно о страхе. Проклятье словно дышало рядом, обволакивало её. И в этом дыхании она видела всю судьбу рода: вечную красоту, вечное одиночество и вечное притворство.

Именно оно — притворство — и стало тем, что отталкивало её от Морганы. Вивьен могла простить любовь, даже гибель, но не холодную игру. Сестра, стоящая у гроба второго мужа, была живой тенью проклятья. А Вивьен — его пленницей, мечтающей о невозможном.

Толпа скорбящих расходилась по аллеям кладбища медленно, словно нарочно растягивая траурное действо. Вивьен чувствовала на себе десятки взглядов — слишком внимательных, слишком голодных, как всегда. Но ей было всё равно. Все силы её души были сосредоточены на одной женщине — на сестре, что стояла перед ней в тяжёлых чёрных кружевах.

Она шагнула ближе, позволила лицу исказиться нужной печалью, обняла Моргану так, как обнимают тех, кому больно, и тихо произнесла слова соболезнования, положенные в такие минуты. Но в это мгновение её губы едва заметно дрогнули, и она склонилась ближе к уху сестры, почти касаясь её холодной щеки.
— Зачем ты это сделала? — её голос был тонкой нитью, едва слышимой, но натянутой до предела. В нём звучала печаль, боль и гнев — три ноты, что рвали её изнутри, сливаясь в горькую какофонию.

Моргана осталась непоколебимой, как всегда. Но Вивьен видела её глаза — бездонные и равнодушные. И тогда она, собравшись, выдохнула:
— Пойдём. Нам нужно поговорить.
Она не ждала ответа, просто шагнула в сторону, и Моргана пошла за ней — словно тень.

Они удалились от толпы. Вивьен первой схватила с подноса у домового эльфа рюмку с золотистым шери, тяжёлую, дорогую, хрустальную. Без малейшей грации, не как леди, а как будто ей было плевать на приличия, она опрокинула её залпом. Жгучая жидкость обожгла горло, но дала на миг чувство свободы.
Вивьен усмехнулась, вытирая губы кончиком пальцев.
— Присцилле бы понравилось, — хмыкнула она, чувствуя странную близость к их бунтарке-сестре в этот миг.

Её взгляд метнулся в сторону. Там, в гуще людей, выделялась Присцилла — неизменно дерзкая. Чёрный костюм на ней сидел, как вторая кожа, но это был костюм мужской, с резкими линиями и подчеркнутыми плечами. Её длинные пальцы небрежно держали сигарету, а на губах играла лёгкая насмешка, обращённая и к собравшимся, и ко всему миру. Она была само противоречие — и это противоречие притягивало, словно искра.

Вивьен резко отвернулась, вновь обращаясь к Моргане. В её голосе теперь звучала твёрдость, холоднее и острее, чем минуту назад:
— Присцилле необязательно знать, о чём мы сейчас будем говорить, — она сделала шаг ближе, почти вплотную к сестре, её глаза вспыхнули тревогой. — Я хотела предостеречь тебя, Моргана. Это ведь всё проклятье? Оно убило Жана?
Слова прозвучали негромко, но в них чувствовался смысл. Вивьен словно застыла рядом, как статуя, но вся её душа горела. Она смотрела на сестру и видела перед собой не только женщину в чёрных траурных кружевах, а безжалостное лицо проклятья рода Селвин. Она сама была этим проклятьем, но в Моргане оно показало свой худший облик.

И теперь Вивьен стояла, готовая сказать больше — готовая разорвать молчание рода, даже если это стоило бы ей всего.

Подпись автора

Они ушли в сторону, прочь от людских глаз и траурных голосов, за белую мраморную арку, где стояли старые ивы, окружавшие склеп. Тень от ветвей падала на их лица, словно сама природа пыталась укрыть разговор, который не предназначался никому. Моргана шла медленно, гордо выпрямив спину, как будто и здесь, на кладбище, не потеряла своей величавости. Её походка оставалась безупречной, движения — плавными, почти торжественными. Она всегда была такой: статной, холодной, недосягаемой, словно её душа уже давно покоилась под толстым слоем льда.

Вивьен шла рядом — меньше, мягче, будто сделанная из другого материала. В ней было слишком много жизни, слишком много огня и слишком мало защиты. На фоне старшей сестры она всегда выглядела слишком живой, слишком наивной, слишком человечной. Остальные Селвины были такими же, как Моргана — безупречные, умные, собранные, опасные, а Вивьен среди них — как солнечное пятно на мраморе, неуместное и ослепляющее.

И вот теперь — снова. Моргана, не повышая голоса, сказала что-то едкое, что-то о её манере пить шери, о том, что это неприлично, недостойно, некрасиво. Вивьен будто ударили. На мгновение мир поплыл перед глазами — не от стыда, а от тяжести, которую она носила в себе с детства.


Она опустила взгляд. Светлые ресницы дрогнули, губы сжались в тонкую линию, чтобы скрыть дрожь. Она прикусила губу — виновато, почти детски, как младшая сестра, которая снова подвела. Сколько бы ей ни было лет, перед Морганой она всё ещё чувствовала себя той самой девочкой, которая мечтала быть принятой, услышанной, любимой хотя бы своими.
— Не могу оставаться в ровном состоянии, когда перед моими глазами ты творишь такое, Моргана, — сказала она тихо, но в голосе звенела боль, как натянутая струна. — Ты играешь в опасную игру. И можешь сколько угодно звать меня дурой, но я не дура — я всего лишь забочусь о тебе.

Её слова сорвались дрожащим выдохом. Она прижала пальцы к губам — тонкие, нервные, словно пыталась заткнуть источник своей боли, заставить себя не сказать лишнего. Сердце билось неровно, как будто каждый удар отзывался стыдом.

Моргана, холодная, безупречная, стояла напротив, и её молчание было страшнее любого ответа. Вивьен чувствовала себя перед ней хрупкой, почти прозрачной. Она хотела, чтобы сестра услышала — не разумом, а сердцем. Чтобы поняла, что за словами нет упрёка, лишь страх, отчаяние, забота. Но Моргана, как всегда, не видела.

И в этом была их вечная пропасть. Одна — ледяная королева, умеющая держать в руках даже смерть. Другая — девушка, для которой любовь была смыслом и гибелью одновременно. Моргана видела в чувствах слабость, Вивьен — смысл существования.

Слёзы подступили, но Вивьен не позволила им вырваться. Она стояла прямо, едва заметно дрожа, и пыталась дышать ровно. В груди всё горело — от любви к сестре, от гнева, от бессилия.

Она знала: Моргана не изменится. Но внутри Вивьен теплилась безумная надежда, что когда-нибудь — пусть на одно мгновение — в её холодных глазах вспыхнет что-то человеческое. Хоть крошка тепла. Хоть отблеск того, что они всё ещё сёстры.

Вивьен стояла напротив Морганы, а между ними тянулась тишина — холодная, плотная, как дым от траурных свечей. С ветвей капала влага, и где-то вдали домовой эльф в черном плаще закрывал створки кареты, будто и сам чувствовал, что воздух здесь стал слишком тяжелым для дыхания.

И всё же Вивьен не могла отвести взгляда от сестры. Ей казалось — в Моргане нет больше ни капли жизни. Ни скорби, ни любви. Лишь совершенная форма, оболочка, из которой вытравили чувства.
А ведь Вивьен знала, что это значит — чувствовать.

Её душа всегда была живой, беспокойной. Она влюблялась с юности — без памяти, без расчёта, без мысли о последствиях. Влюблялась в улыбку, во взгляд, в тень, в шепот, в утренний голос. Сотни раз. И каждый раз сердце билось так, словно это тот самый. Она боялась, и в то же время искала этого чувства — сладкого, запретного, как дыхание перед гибелью.

Ей везло. Ни один из тех, кого она когда-либо полюбила, не ответил взаимностью. Иногда она сама бежала, ещё не успев понять, что чувствует, — лишь бы не случилось худшего. Ведь стоило любви стать обоюдной — проклятье рода Селвин забирало кого-то из двоих. Так умирают не только сердца, но и судьбы.

И всё же однажды она встретила его.
Пола Фарли. Оборотня. Отступника от стаи Фенрира Грейбэка. Он ушёл, когда понял, что больше не может жить под властью тех, кто служит Тому-Кого-Нельзя-Называть. Ушёл в никуда, почти изгнанный, без стаи, без защиты. Один против мира. И в этом одиночестве было что-то, что Вивьен узнала — отзвук своей собственной тоски.

Его взгляд был настороженным, но в нём было что-то человеческое, потерянное, почти тёплое. И Вивьен, сама того не желая, позволила себе подумать о нём. Не как о чудовище. Не как о враге. А как о мужчине, который носит в себе боль. Она боялась признаться себе, что чувствует. Ведь если она полюбит — Пол погибнет. А может, погибнет она. Или оба. Судьба Селвинов не знала пощады. Но даже знание этого не гасило то странное, хрупкое чувство, что вспыхнуло где-то внутри, как свеча в бурю.

Теперь, глядя на Моргану, Вивьен чувствовала, как это крошечное пламя внутри колышется — не от любви, а от злости.
— Почему ты так спокойна даже сейчас? — спросила она наконец, её голос был хриплым, почти шепотом. — Неужели наше проклятье не мучает тебя совершенно?
Она замолчала, но взгляд Морганы оставался всё тем же — безразличным, ледяным, словно сказанное не имело никакого веса. Вивьен сжала кулаки, чтобы не дать голосу дрогнуть.
— Тебе не жалко мужа? — её губы дрогнули, и она прикусила нижнюю, чтобы не сорваться на крик. Хрипло, сдавленно добавила: — Вернее, бывшего мужа. Бывшего. Он ведь теперь мёртв. Хорошо, что не ты.
Последнее слово прозвучало, как трещина в воздухе.

Она отвела взгляд — на ряды надгробий, что окружали их, словно каменное море. И вдруг осознала, сколько из этих плит принадлежит их роду. Сколько имён. Сколько мужчин, женщин, тех, кого Селвины любили или губили.
— Сколько жизней загубил наш род...
Вивьен сказала это вслух. Голос её дрогнул, и в нем впервые за долгое время прозвучал страх.

Она осматривала мраморные надписи, аккуратные, благородные, и всё, что видела — смерть. Смерть, рождённую красотой. Любовью. Проклятьем.
— Мы принесли слишком много жертв, — произнесла Вивьен, глядя перед собой. — Столько любви умерло из-за нас… И ты можешь сколько угодно называть меня слишком сентиментальной, Моргана, но в глубине души ты согласишься со мной.
Ветер коснулся её лица, шевельнул прядь светлых волос. Она стояла молча, глядя на эти могилы, и ощущала, как в груди что-то медленно ломается.
Она знала — Моргана не ответит. Она никогда не отвечает искренне. Для Морганы смерть — естественное продолжение рода, а любовь — ошибка.
Но для Вивьен это было невыносимо. Потому что где-то там, в памяти, жил Пол — оборотень с усталым взглядом, который никогда её не полюбит. И, может быть, именно поэтому он всё ещё жив.

А она — всё ещё стоит здесь, в окружении мертвецов, — и думает о любви, как о преступлении, которое всё равно когда-нибудь совершит.

Подпись автора