х х х
then
Он ковыряет вилкой в рагу, в доме, пропитанном уютом и внимательно слушает щебетание Эммы. Он вернулся домой сегодня, вернулся с запахом дороги, въевшимся в кожу, и вечной усталостью, как привкус дешевого виски после долгого концерта. Гастроли были не то чтобы успешными, но и не провальными, ровно таким чередованием полупустых залов, разбитых диванов в гостях и бесконечных километров асфальта и была их с группой жизнь. Группа не гремела на весь магический мир, но их знали, знали в пабе «Дырявый Котел», в хогсмидской «Кабаньей голове», в десятке таких же забытых богом деревень.
А ужин был немудреным и прекрасным, она болтала, он слушал молча, устало, но в тишине их общения не было пустоты, она была наполнена шелестом пламени в камине, звоном вилок и взаимным пониманием. Тесеус чувствовал, как дорожное напряжение по каплям покидает его тело, растворяясь в тепле домашнего очага. Эмма отпила из своего бокала.

- Кстати, пока тебя не было, у нас тут событие.
- В самом деле? Старик Норман козу новую завел?
- Лучше. Соседний дом купили.

Соседний дом, в отличии от их был похож практически на особняк или шикарный коттедж. На свой Уизли копили несколько лет, но в этом и была их главная заслуга. Трудолюбие и поддержка, семейная поддержка, ради которой он каждый раз спешил домой после концертов не терял голову от фанаток, которые порой были излишне назойливы. Соседний дом годами стоял пустым, обрастая легендами и паутиной.

- Круто, уже видела их? 
- Да, какая-то девушка…женщина, ну примерно нашего возраста. Вроде одна. Приехала дня три назад, но там столько работы, видимо ремонт продлится пару месяцев.
- Отлично, детка, может вы подружитесь, ты ведь сама говорила, что тебе скучно, - Тесеус хмыкнул.
- Может…а может она какая-нибудь сварливая дива из Министерства, сбежавшая от бумажной волокиты. Или аристократка, пишу мемуары.

Миссис Уизли помолчала и потом дополнила, аккуратно, будто боялась порезаться о свои же мысли.

- Я подумала… Может, позвать ее на воскресный обед? Познакомиться. Все-таки одна живет, наверное, одиноко. И ее хочется узнать получше. Просто обед. Суп, жаркое, пара любезностей. Если она окажется невыносимой, мы больше ее не позовем. Обещаю.
- Давай, - будто он был против, а она подготовила целую тираду о том, почему им необходимо позвать соседку в гости. В крови Уизли таилось радушие и какая-то наивность, легкость на подъем, практически во всех Уизли. - Но если она окажется фанаткой «Гарпий», ноги ее в нашем доме не будет, - он усмехнулся и сделал большой глоток вина.

Тесеус вышел из дома на следующее утро, подгоняемый легким подзатыльником от Эммы и собственным, внезапно проснувшимся любопытством, в руке сжимал клочок пергамента с приглашением, написанным рукой жены, с такими изящным вензелями, почерком, который всегда казался ему слишком красивым для простых бытовых вещей, но в этом была вся Эмма.

Их дом, перестроенный своими руками, пах деревом, дымом и живой жизнью, дом напротив, даже в полуразобранном состоянии, напоминал скорее музейный экспонат. А вокруг царил хаос ремонта. У входа грудились ящики с черепицей, пахло свежей краской, доносились приглушенные удары молотка. Тесеус, в своей потрепанной куртке и старых джинсах, в которых он обычно возился в саду, как раз вписывался в этот рабочий пейзаж. Дверь была приоткрыта, он костяшками пальцев делает пару стуков и, получая разрешение хозяйки, проходит внутрь.

х х х
now
Он работал молча, сосредоточенно, а она сидела рядом, поджав ноги, и наблюдала. - У тебя кран потек, - он усмехнулся, закручивая гайку и палочкой закрепляя заклинанием. В столовой Соло творился легкий хаос, - в следующий раз сразу зови кого-то на помощь, не стоит объявлять войну сантехнике, хоты ты идеально будешь смотреться на фамильном портере Минчумов с разводным ключом, - он улыбнулся, надеясь, что и она найдет его шутку остроумной и вылез из под стола. Футболка, джинсы, все, что было на нем пропиталось грязной водой.

Соланж улыбнулась, и эта улыбка, как всегда за последние месяцы, заставила что-то внутри него качнуться, как маятнику. Она была притягательной, уникальной, странной. Странной в хорошем смысле. Потому что он понимал, почему начинает искать поводы, чтобы увидеть ее снова. И снова. Затем опять случайно пересечься с ней где-то в деревне и это глушило его изнутри.

Он вылез из-под раковины, вытирая лоб тыльной стороной руки. Она все так же сидела на полу, смотрела на него снизу вверх. - Держи, дарю -  протянул ей ключ. Месяцы мимолетных встреч у почтовых ящиков, взмахи «привет соседка», разговоры через забор, чашки чая на верандах. Она была загадкой, эта Соломея Минчум, загадкой, приехавшей из ниоткуда, с глазами, которые слишком много видели, чтобы быть простыми, и с улыбкой, которая заставляла вспоминать ее непростительно часто.

Отредактировано Theseus Weasley (15-09-2025 20:27:49)

Тесеус смотрел, как она уходит на кухню, ее силуэт растворялся в полумраке коридора, и в нем закипал тихий, отчаянный бунт. Эта фраза про кофе, приглашение с такой наигранной небрежностью, что за ней сквозил целый океан отчаяния и надежды. Он слышал этот надтреснутый звон в ее голосе, словно она шла на парижскую баррикаду с одним цветком в руке вместо знамени.

Он стоял, чувствуя, как мокрая футболка прилипла к спине и в ее новом доме потек не только кран, а в голове холодная усмешка, потому что он уже попадал в эту ловушку, когда их отношения с женой были натянутыми. Ему пришлось долго извиняться перед самим собой за интрижку, когда они еще были в браке, но взяли паузу, на полгода, чтобы понять хотят они быть друг с другом или нет. Затем все завертелось снова и снова, а сейчас в нем будто рушилась дамба, камни в которую кидала Соломея.   Та плотина, которую он годами возводил из лояльности, долга и той простой, ясной любви, что ждала его в доме напротив. Доме, где пахло хлебом и надежностью, ее смирением и признанием, возможно прощением. Он не знал, встречалась ли с кем-то его жена за период их паузы, но он точно времени не терял. Знать об этом друг другу, конечно же не стоит. 

А здесь, в доме Соло, пахло пылью, свежей штукатуркой и чем-то другим, терпким и опасным — свободой, той, что пахнет не полем, а пропастью. К черту, это просто кофе. Соседский. Его ноги уже двигались за ней, сами по себе, будто их тянула невидимая нить, привязанная к тому месту, куда она прижала дурацкий ржавый ключ, как будто это был Святой Грааль. Он шагнул в кухню, она стояла у стола, ее пальцы возились с кофейной мельницей. Этими же пальцами она, должно быть, держала перо, подписывая документы, о которых он мог только догадываться. Она была из другого мира, мира роскоши и богатство. Несмотря на чистую кровь в венах Уизли, он был ей будто бы не ровня. Простак. В мире Минчум браки заключаются холодным расчетом, а любовь, вероятно, считается дурным тоном. Он был всего лишь музыкантом.

— Гватемала? Для меня это как заклинание высшего уровня. Я обычно варю то, что Эмма покупает в магазине у станции. Говорит, на вкус как обугленное дерево, - он сказал это имя сознательно. Бросил его на пол между ними, как щит, как предупреждение и себе, и ей. Соломея не обернулась, но он увидел, как напряглись ее плечи под тонкой тканью. – Возможно когда-нибудь мы устроим там концерт.

Он подошел ближе, к этой столешнице, что была баррикадой, за которой начиналась территория Соло, взял со стола пустую чашку, еще теплую от воды, и стал вертеть ее в руках, чувствуя глазурь и мелкие сколы. Рука сама протянулась и взяла мельницу из ее рук, пальцы соприкоснулись, короткое замыкание, тихий взрыв где-то в солнечном сплетении. Она не отдернула руку, остановилась, глядя на его крупные, исцарапанные пальцы, держащие изящную вещицу.
— Давай я, — прошептал он. — У меня сил больше.
Он начал молоть кофе и скрип зерен заполнил комнату, заглушая гул крови в его ушах. Вот он, Тесеус Уизли, герой с полупустыми залами, стоящий на кухне у замужней женщины, нет, не так, у свободной женщины, но сам он-то был несвободен, черт возьми.  Он думал о Эмме, о ее легком подзатыльнике, о ее вензелях на пергаменте, о ее доверии, которое было таким же прочным и теплым, как стены их дома. Он представлял, как она сейчас, наверное, поет что-то себе под нос, готовя обед. И этот образ жег его изнутри сильнее, чем влечение к Соло. Но в этой комнате, в этот самый момент пахло Гватемалой. И ее духами. Он закончил молоть. Густой, терпкий аромат заполнил пространство.
— Готово.

Аромат кофе: густой, обволакивающий, Тесеус смотрел на темный порошок в мельнице и чувствовал себя последним дураком. Он, который мог на слух определить расстроенную струну в грохоте «Гарпий», который чувствовал фальшь в голосе заискивающего менеджера за версту, теперь стоял здесь и притворялся, что весь этот фарс всего лишь простая любезность соседа.
Он наблюдал за ней, за каждым движением, осматривая убранство кухни, сделанной с превосходным вкусом.

— Отлично, — сказал, делая глоток горячего напитка. — Прямо как в парижских кафе. На бульваре Сен-Мишель. Похоже? Он был в Париже пару раз, накопил с гастролей, чтобы свозить Эмму туда.

— Расскажи, — сказал Тесеус, делая еще один глоток горькой жидкости. — Про Гватемалу. Я ничего о ней не знаю. Только то, что оттуда везут хороший кофе.

Он откинулся на спинку стула, приготовившись слушать. Приготовившись к тому, чтобы продлить этот момент. Зная, что каждый следующий глоток, каждое ее слово — это еще один камень, выдернутый из фундамента его жизни. И он был готов смотреть, как она рушится.

Соло.
Его тело, привыкшее к резким движениям на сцене и грубой силе в быту, хотело утратить всякую связь с волей. Он смотрел, как Соломея суетилась у плиты, и в его ушах стоял гул, словно после мощного аккорда, заглушившего все остальные звуки. Он слышал ее смех, этот сбивчивый, смущенный смех, когда она напевала обрывки его же песни. Хуже, чем любая провокация, признание, вырвавшееся помимо ее воли, и оно падало прямо в ту трещину, что уже зияла в его душе. «Я уйду, чтоб снова возвратиться...» Черт, она знала слова, она слушала и слышала.
Он взял чашку из ее рук. Гватемала. Густая, обжигающая жидкость, кофе был не просто напитком; это был привкус иного мира, мира Соломеи, такого яркого, опасного, пахнущего пылью древних руин и терпкой свободой.
Когда она начала рассказывать, Тесеус слушал, откинувшись на спинку стула. Он делает глоток и представляет, наблюдает за ней и ловит себя на мысли, что ему сложно находиться с ней близко. Она рассказывает о Гватемале, а он думает ли о том, как она притягательно красива. Она говорила о застывших великанах вулканах, о шепчущих камнях, о солнечной энергии, пойманной в зерне, он думает о том, что хотел бы позвать ее на ужин, тет-а-тет. Она погружала его в мир американской магии и мифов, и он позволял историям накрывать себя с головой, он думал о ее губах. Наблюдал, как она, увлеченная, подбрасывает зерна на ладони, как спрыгивает со столешницы с грацией, ее энтузиазм был заразителен, в этот момент он видел не светскую львицу из мира Минчум, а девчонку, верящую в чудеса, и эта уязвимость добивала его вернее любого расчета.

Уизли берет горсть зерен, подносит их к носу, вдыхает. Он думал об Эмме и о Соло. Зерна оставлены на столешнице, аккуратно сложены рядом. Все это неправильно. Он дождался, когда хозяйка дома вернется с альбомом.
- Сол, мне нужно идти, - хотел задержаться, но это было бы неправильно. Его влечение было неверным, ошибочным, запретным. – Зови, если понадобится помощь, хорошо? - слова сорвались с его губ с трудом, но он сказал это, произнес эту формальную, жалкую отмазку, а она расстроилась.
Нужно бежать со всех ног домой, чтобы не думать о ее губах. Он думал о том, как бы они ощущались под его губами, представлял, как ведет ее в тот дурацкий, пафосный ресторан в переулке, куда он бы никогда не пошел с Эммой, и как все бы на них смотрели, представлял, как ее тонкие пальцы, державшие зерна, переплетаются с его грубыми, исцарапанными струнами гитары пальцами. Он хотел всего этого с низкой, животной страстью, которая пугала его своей прямолинейностью.

Выходя от соседки, он видел, что в его собственном доме горел свет.

- Как дела?
Дверь его собственного дома закрылась за ним с тихим, обвиняющим щелчком. Свет в прихожей был слишком ярок, слишком откровенен, он резал глаза, привыкшие к полумраку кухни Соломеи. Этот дом пах по-другому – не кофе и свободой, а воском для мебели и тушеной говядиной, которую Эмма, должно быть, готовила на ужин. Запах был уютным, родным и до тошноты знакомым.

- Хорошо.
Его собственный голос прозвучал фальшиво, как расстроенная струна на его же гитаре. Эмма смотрела на него с легкой тревогой в глазах, и в этой тревоге была такая бездна доверия, что ему захотелось спрыгнуть вглубь Атитлана.

- Что-то случилось?
Он отмахнулся, сделал вид, что разглядывает почту на консоли. Его ум, этот предатель, продолжал проигрывать один и тот же фильм: ее смех, ее пальцы на кофемолке, ее губы, шепчущие слова его песни.

- Мм?
Эмма была слишком доброй, чтобы подводить ее снова, но в их семье наблюдался небольшой разлад. Он хотел бы испытывать к жене теже чувства, которые вызывала у него другая женщина. Он думал о ней и сейчас, и через два часа на ужине, когда ковырялся вилкой в тарелке, и через неделю. Тесей уехал на репетиции и концерты, чтобы отвлечься, а она и не звала его.

Он сбежал. Сбежал на гастроли, в оглушительный рев толпы, в бесконечные переезды из города в город. Он искал спасения в музыке, в адреналине, в физическом истощении, которое должно было выжечь из него этот навязчивый образ. Но он был с ним везде. В ритме поезда, уносящего его прочь, ему чудился скрежет кофемолки. В темноте гостиничного номера он видел ее лицо, озаренное пламенем плиты. Он стал пить больше, чем обычно, надеясь, что алкоголь затопит этот внутренний голос, но тот лишь становился настойчивее, яснее. И самое страшное, самое унизительное заключалось в том, что она не звала. Ее молчание было мучительнее любой провокации. Оно заставляло его самого выдумывать предлоги, изворачиваться, подолгу стоять у окна, всматриваясь в ее темные окна, надеясь увидеть огонек. Он ловил себя на том, что репетирует в уме диалоги, которые никогда не произнесет. Сол, мне нужно кое-что сказать...Эмма, я... Но слова застревали в горле, бессильные перед грузом долгих лет, перед теплом ее руки на его плече, перед тихой, устоявшейся жизнью, которую они построили вместе.

В четверг вечером, когда он вернулся из Кардиффа, уставший и измотанный, но такой счастливый, Эмма аккуратно заговорила.
- Ты не будешь против, если я уеду на недельку? Хочу навестить родителей.
- С чего я должен быть против?
- Ну не знаю…
- Конечно поезжай.
- Кстати, я позвала Соломею в гости, не думала, что ты вернешься сегодня, она должна скоро прийти.
- Отлично, я всегда рад ее видеть.

Именно в этот момент в дверь позвонили.
- Открой, пожалуйста, я поставлю десерт в духовку.

Между ними с Соло ничего не было, кроме химии. Они не делали ничего плохого, но напряжение присутствовало. Потому что они хотели этого, оба.
Он открывает дверь, опирается о дверной косяк, улыбается ей. Он не видел ее пару недель, если не больше, а она все так же непростительно красива и очаровательна.
- Привет, Сол, заходи.

Они так хорошо справлялись эти дни, а Эмма, сама того не ведая, сама сводила их, странные совпадения судьбы. Он вернулся с гастролей раньше, она сама подтвердила, что избегала его, двое взрослых, ведущих себя как дети. Мир, только что такой устойчивый и простой вдруг накренился, поплыл, будто кто-то тихо-тихо произнес «нокс». Она позвала Соломею на ужин, свою подругу, слова прозвучали как приговор, вынесенный с той безмятежной невинностью, которой обладала только Эмма. Она не подозревала, что бросает его в самый эпицентр бури, которую он так отчаянно пытался переждать.

- Вернулся сегодня, мы закончили раньше, - произнес, стараясь придать своему лицу выражение расслабленной дружелюбности, оперся о косяк, пытаясь выглядеть так, будто его сердце не колотится с бешеной силой где-то в горле. Она стояла на его пороге, воплощение всего того запретного, о чем он думал все эти недели. Но никакое слово не могло описать тот заряд, что прошел по воздуху между ними, когда их взгляды встретились снова.

Он взял пакет, и пальцы на мгновение коснулись ее пальцев.
Короткое замыкание.
Банка с кофе.
Гватемала.
Символ всего, что началось в тот день на ее кухне.

Ей безразлично.
Он ухмыляется, оборачиваясь ей вслед и закрывая дверь.

Он хотел бы учиться прилежнее, лучше, стать мастером легилименции, чтобы проникнуть в ее разум и посмотреть, о чем, о ком она думает, чего она хочет.

- Ой, спасибо, дорогая, - Эмма улыбнулась, возвращаясь с кухни, - это находка, нашла их в маленькой лавке в косом переулке, покажу тебе позже. Ее слова прозвучали как тончайшая, отточенная игла. Комплимент его жене, произнесенный на его пороге. Он видел в ее взгляде, огонь, которым они обменялись, мгновенный, но насыщенный всей гаммой невысказанного: удивлением, паникой, упреком и тем самым старым, тлеющим опасным влечением. Он стоял, глядя, как она проходит в гостиную, и мысленно ругал себя за всю эту ситуацию, снова. Они не сделали ничего плохого. Ничего. Но эта мысль, которая раньше служила ему оправданием, теперь казалась жалкой и убогой. Потому что «ничего» - это было все, чего они хотели. И это «ничего» висело между ними тяжелее любого признания.

Он уходит на кухню, чтобы выбрать вино под стать гостье. Весь свой гонорар за концентры, практически весь, он потратит на погашение суммы займа перед банком, чтобы избавиться от этой кабалы досрочно.

- Ты ремонт доделала? – он затихает, чтобы услышать ответ. Бутылки вертит в руках и выбор не такой большой. Он выбирает Францию, чтобы не ударить в грязь лицом в этом соревновании.

И в самом деле доделала, а сколько встреч у них могло бы быть? Разводной ключ все еще в ее шикарном доме, валяется в пыльном углу или на помойке. Там ему и место.

В руках Уизли три бокала, аккуратно, палочкой он откупоривает бутылку и разливает вино по бокалам.
- За окончание ремонта,- не тост, а насмешка над самим собой. Ремонт закончен. Дверь закрыта. Все причины для встреч исчезли. Это был тост за конец чего-то, что едва успело начаться.

Дзинь.
Все выпито залпом.

Не глоток, а жест отчаяния, он пил за свое поражение. За ту прочную, незыблемую стену из долга, доверия Эммы и ее собственного молчаливого согласия, которую он только что возвел между собой и Соломеей еще выше. И в грохоте крови в ушах, в нарастающей злости на мадам Соломею Минчум, в горьком послевкусии вина и собственной слабости перед ней, он понимал, что эта стена была тюрьмой, а не крепостью. И что он сам замуровал себя в ней заживо.

Все то, что он искал эти дни, было перед ним. Она даже не смотрела, он ставит локти на стол и скрещивает пальцы.
- Какие дальше планы? Ты сделала большое дело? – на столе вкусный ужин, да и компания прекрасная. Две красивые женщины, жаль, что ему сильнее интересна соседка, чем жена.

- Лучше расскажи про гастроли, - Эмма попыталась перевести тему.
- Все как всегда, – мы поем, они аплодируют, - я уйду, чтоб снова возвратиться, - он начал напевать песню, -  па-па-па, я уйду, а сердце будет биться.
- Да, очень смешно, - но Эмма усмехнулась, - ой, пирог, - а затем убежала на кухню.

И снова тишина между ними.

– Как ты, Сол?
Я уйду, а сердце будет биться.

Наблюдая за ней украдкой, он, втиснутый в рамку собственного сознания, собственного дома, играл роль, которую сам же и возненавидел… роль гостеприимного хозяина, уверенного мужа, человека, у которого ветер в голове не гуляет, а лишь приятно освежает мысли. Но ветер этот был ураганом, и бушевал он где-то в районе горла, где бешено колотилось его сердце при виде нее. 

А она в его доме, так непринужденно и просто, будто ей все равно. Почему тебе все равно, Сол? Почему? Оно и похоже на правду. От этого он бесится сильнее. Почему она не мучается в той же агонии, как и он? Почему? Стояла в его гостиной, сидела за его столом, она, воплощение всех тех ночей, что он провел в дороге, ворочаясь на жестких матрацах дешевых гостиниц, думая о ней, о ее смехе, о том, как ее пальцы обжигают кожу. Она была живым укором его благополучию, самым желанным и самым запретным плодом. А она делала вид, что ей безразлично. Он ухмыляется, оборачиваясь на Эмму, будто запирая в клетке часть самого себя, лишь бы не обращать на нее внимания. В этот момент он бы отдал все свои гонорары, всю славу, все аплодисменты, чтобы изменить историю и познакомиться с ней раньше.

Он хотел бы, украдкой увидеть, мелькает ли в ее мыслях его образ, или он для нее всего лишь неудобный эпизод, муж ее подруги, надоедливая тень с разводным ключом. Но он не мастер и он не может. Очередной глоток вина, под вкусный ужин. Он злится на нее за то, что она не принадлежит ему, она свободная пташка и может делать что угодно. На его пальце обручальное кольцо, от которого он хочет избавиться, о Мерлин, ты явно издеваешься над нами.

И в голове пульсирует фраза: наконец-то ремонт закончен…бравада и похоронный марш для всех тех возможностей,  чтобы видеть ее, все «случайные» встречи, все предлоги, махом канули в могилу. Бери горсть земли Соло, нужно кинуть в гроб, чтобы кошмары не мучали, а они мучают тебя?

-Нам не понадобился лишний день на репетиции, мы все успели, к тому же Дженкинсу нужно было возвращаться в театр, какие-то дела.

Она была прямо перед ним. Все, что он искал все эти дни. А она даже не смотрела на него. Он впивался в нее взглядом, ставил локти на стол, скрещивал пальцы, задавая дурацкие вопросы о планах, в то время как единственным его планом было сорвать с нее эту маску светской леди и узнать, что скрывается внутри.

А потом она ответила, первая трещина, как хруст льда в тишине. 

- Лучше всех.
Не верю. Не верю, ни единому слову твоему. Тебя глаза выдают и голос.

- Я очень рад, - попробуй обмануть еще раз, у тебя хорошо получается, где научилась?
В ее глазах та же буря, что бушует в нем? Ему показалось?

- Как ты, Тесей?
Плохо Сол, мне чертовски плохо. Я у-ми-ра-ю каждый день без тебя. Каждый день, каждую минуту, потому ты - не моя, потому что ты - убиваешь меня по частицам. Потому что ты - украла мои мысли и поселилась там, заполняя все мысли своим смехом и рассказами о путешествиях. Потому что ты – огонь, а я не могу погибнуть от пламени, не мог обжечься.

- Все хорошо, - он шевелит вилкой по тарелке, доедая ужин и пирог ему не нужен. Он сидел, запертый в клетке из полированного дерева стола и тонкого фарфора, и чувствовал себя актером, играющим в бессмысленной пьесе, где все реплики были написаны кем-то другим, кем-то, кто давно забыл смысл собственного текста. Все хорошо, - его собственное вранье, дешевое и потрепанное, как мелкая разменная монета.

Пирог, который испекла Эмма, пах корицей и уютом, тем самым уютом, ему было душно в этом тепле, в этом свете ламп, в этом благополучии.
Почему ты не смотришь на меня?
Посмотри.
Смотри, Соло.

Он видел, как она заставляет себя улыбаться, отвечать Эмме, поддерживать этот нелепый, фарс, и в этой ее вымученной легкости была такая жестокость, которой не было ни в одном сознательном жесте. Ее безразличие настоящее или притворное было самым изощренным наказанием. Она ведь свободна. Свободна уйти, свободна забыть, свободна жить.

Все хорошо…повторил про себя, с горькой усмешкой. Хорошо - это когда ты поешь, и тебе аплодируют. Хорошо - это когда ты возвращаешься в свой отремонтированный дом к любящей жене. Хорошо - это когда у тебя есть все, кроме единственной, кто имеет значение.

- Пирог пахнет отлично, милая, - он встает, целует Эмму в лоб, - я сейчас.
- Ты опять начал?
- Это баловство, не переживай. 

На заднем дворе пахнет свежестью и ночью. Он поджигает сигарету и глубоко втягивает дым, садится на ступеньки, глаза закрывает и трет тыльной стороной руки лоб. Где-то внутри дома, в стенах уютной гостиной Эмма рассказывает о том, что часто после гастролей он курит, но в последнее врем ведет себя странно и это ее беспокоит. Где-то на ступенях заднего двора Тесей и сам думает, что стоит вести себя правильно и перестать думать о соседке. Но и Эмма в последние месяцы ведет себя странно. Все ищет поводы уйти, а он и не против, пускай развлекается. Равнодушие – главный враг семьи.

Он не торопится возвращаться, выкуривая две, а когда все-таки возвращается, понимает, что ее запах пропал.
- Соломея ушла, какие-то дела возникли срочный.
- Вот как, ну хорошо.

Он рад и расстроен. Тем что она не рядом, тем что она ушла.

- Знаешь, я и сама планировала сегодня выбраться с подругами в Лондон, думала ты вернешься только завтра, но если ты против…
- Иди, - он не дает ей закончить, - иди, развейся, - улыбается ей и обнимает.
- А ты?
- Буду дома, валяться на диване и смотреть сорок вторую серию какого-нибудь сериала, - он и правда устал, - а потом засну.

Эмма надевает красивое черное платье, от которого Тесей присвистывает. Клуб с подругами или посиделки в баре…он давно перестал спрашивать, потому что ему безразлично, куда она идет. Им следовало поставить точку и не сходиться, но они хорошая пара.

Дверь захлопнулась, а в гостиной остался только звук сериала. Сорок вторая серия и мысли в голове. Он допивает вино из бокала, наливает еще, еще, еще, пока бутылка не оказывается пустой. А на часах восемь, девять, десять, одиннадцатый. Слишком поздно, чтобы принимать правильные, разумные, рациональные решения.
Он поднимается с дивана, натягивает на себя футболку, к окну подходит, чтобы убедиться, что свет в ее окнах горит.
Карт бланш. Ему плевать на последствия. 

  living in the shadows

Дверь его дома захлопывается, он быстро идет к ее запасному входу, перепрыгивая через маленький, аккуратный, белый забор. Кулак касается двери, отплясывая тук-тук-тук, прям в унисон его сердца. А в голове мысли: лишь бы ее дома не было, лишь бы не открыла. Но она открывает.

Он не спрашивает, на ее удивленные взгляды не отвечает. Мол что-то случилось? Ага, случилось. Он переступает порог ее дома оттесняя своим телом вглубь, ногой захлопывая дверь. Она сама когда-то позволила ему входить к ней домой, ей следовало отозвать разрешение. Руки касаются ее лица, а внутри все органы готовы сделать сальто.

Он целует ее аккуратно, отрывается, чтобы проверить, что сейчас ему не прилетит мощная пощечина за безрассудство и самодурство.

- Я не могу без тебя, Сол, все мысли только о тебе, ты меня с ума сводишь, - шепчет ей в губы.

Ну же, бей. Уже можно. Бей больно, пока мы не провалились в ад.

Никаких мыслей в голове, вихрь, ураган, поднятый ее словами, ее голосом, прикосновениями и вкусов губ. Нет, я не разобью твое сердце, даже не думай о таком. Я не посмею. Он целует ее снова и снова, оставляя шепотом послания на лице, - нет, - целует снова, - ни за что, - и снова, и снова. Ее руки в его волосах, это безумие чистой воды, но он готов, он чувствовал каждое движение ее пальцев так остро, будто нервы его были вывернуты наизнанку и прикосновение ее было одновременно и бальзамом, и раскаленным железом. Она спрашивает у него, что дальше? Он не знает, не отвечает. Слова были бессильны и лживы, все слова, которые он произносил последние месяцы, были лживы - со сцены, в гостиной, за столом с пирогом с корицей. Единственной правдой был ее вкус на его губах, смесь чего-то сладкого, что она пила, и ее собственного, уникального вкуса, который он помнил с той самой первой, случайной встречи, когда она просто махнула рукой, потом рассказывала что-то,  а он отдал ей кусок своей души.

Вместо ответа его руки скользнули с ее щек ниже, обхватив ее талию, прижимая ее к себе так, чтобы она почувствовала всю силу его желания, которое разгоралось в нем неделями. Он целовал ее снова, уже не аккуратно, не пробуя, а с голодом утопающего, хватающегося за последний глоток воздуха. – Не думай, Сол, - он чувствовал, как ее тело отвечает ему, как оно плавится и расслабляется в его руках, но в этом ответе была та же агония, что и в его молчании. – Все неважно, кроме тебя, - Тесей поднял ее на руки, такая легкая, почти невесомая, и в то же время самая тяжелая ноша, которую он когда-либо брал на себя. Он понес ее вглубь дома, в полумрак, ведомый слепым инстинктом, тем самым, что гнал его сюда, через аккуратный белый забор, под взглядом невидящих окон его собственного отремонтированного дома. Он не искал свет. Тьма была их союзником, их сообщником.

Он вошел в спальню, опустил ее на кровать, в полумраке, он любовался ею. Смешение страсти, и яростной, всепоглощающей нежности. Он любил ее. Эта мысль, наконец, оформилась, простая и ужасающая, как приговор. Он любил не ее смех, не ее рассказы о путешествиях, не ее непринужденность, он любил ее. Его пальцы, привыкшие сжимать микрофон, гриф гитары или стакан, не дрожали, когда он расстегивал пуговицы на ее рубашке. Он делал это медленно, обнажая каждый новый участок кожи, как археолог, находящий бесценный артефакт. Он целовал ее плечи, ключицы, шею, шепча признания, которые были понятны только им двоим. Не было ни стыда, ни неловкости, была только страсть, которая наконец, смогла вырваться на свободу после месяцев лживых улыбок и украдкой брошенных взглядов.

Он бы сказал ей, что готов уйти, что уйдет, если они скажет. Но она не говорила, заменяя слова ответными поцелуями и прикосновениями, от которых все внутри напрягалось. Он не мог подобрать слов, слова были ничтожны перед лицом этого желания. Губами исследовал линию ее челюсти, соленый вкус ее кожи, влажную теплоту ее губ. Он хотел впитать ее в себя, стать ее частью, чтобы даже завтра, когда наступит утро и придется надеть маску благополучия, он носил бы ее в себе, как тайную, разъедающую изнутри печать.

Его руки скользят по ее телу, и все о чем он сейчас может думать, как побыстрее избавить ее от одежды.