[10.08.1980] Afterparty
Сообщений 1 страница 6 из 6
Поделиться216-11-2025 22:39:33
воздух в захолустном баре, название которого эрик не помнит, густой, как сироп — пропитанный дымом, паром от зелий и сладковатым запахом портящейся магии. каждый глоток огненного виски — это попытка сжечь комок в горле. попытка забыться хоть на мгновения и вынырнуть из кошмара, дабы оказаться в сказке, пусть и паршивой. попытка тщетная.
коллеги перед уходом жмут ему руку, говорят что-то о блестяще проведенной операции. о том, что он выполнил блядское задание, несмотря на неожиданный августовский дождь и летевшие от урагана листья. их голоса доносятся сквозь вату, окружающей мозг. роули улыбается. маска послушного работника министерства, примерного сына. маска, за которой он прячет всё.
напарники уходят, и сквозь этот дымный туман эрик видит его. томас трембле. стоит у бара, держит бокал с тем же виски, и его взгляд — острый, знающий — пронзает насквозь. француз видит. видит ту трещину, что проходит через всё его существо. он видел это всегда.
еще один бокал. пятый? шестой? пол уходит из-под ног, и мир сужается до оглушительного стука сердца в висках. музыка — дикая, маггловская, с животным ритмом — заполняет всё пространство. и вот они уже на танцполе. вдвоем. эрик не помнит, кто сделал первый шаг. не промнит, как пальцы француза впиваются в его бедра, властно и без вопросов.
они двигаются.
вот только это не танец. это падение. это исповедь без слов, написанная их телами. бедра эрика прижимаются к мужским бедрам напротив. слишком пахабно. слишком провакационно и опасно. но в этом небесами забытом баре, всем будто бы все равно. и роули чувствует каждый мускул, каждое движение. ощущает, как чужая ладонь скользит с его бедра на спину, и прижимает так близко, что чувствуется возбуждение — настойчивое, требовательное. жар от тела трембле прожигает слои одежды, и тело эрика отвечает тем же, предательски, стыдно, но неумолимо.он запрокидывает голову и ощущает, как мягкие губы прижимаются к его шее — не поцелуй, а властное прикосновение, заявление. горячее дыхание обжигает кожу. и роули слышит тихий, хриплый смешок у самого уха на французском. по телу пробегает электрическая дрожь. руки его, будто сами собой, впиваются в крепкие плечи томаса, цепляются, чтобы не упасть — или чтобы он не отпустил.
тео…
имя вспыхивает в сознании, как удар заклинания. любимый брат. нет. возлюбленный. его лицо в день, когда он узнал о помолвке с фелицией — не гордость, не радость. ледяная маска. он стоял напротив, произносил правильные слова, но его глаза... его глаза смотрели на эрика, как на незнакомца. как на предателя.
***
“это всего лишь прикрытие, тео! — умолял его старший потом, в тишине библиотеки. — ради нашей же безопасности!”
“ты надел ей кольцо, — голос брата был тихим и смертельно острым. — ты даешь ей и вашему будущему ребенку наше имя. для мира ты — ее муж. навсегда”.
***
больно. с того момента эрику больно постоянно и всегда. тео не понял. и эта рана, та, что эрик пытается заткнуть работой, вином, томасом — горит, как свежая. прямо сейчас, под прикосновениями другого мужчины, она горит так ярко, что перехватывает дыхание. роули прижимается еще сильнее, ощущая, как собственное возбуждение давит внизу живота, настойчиво, вызывающе.
томас знает. черт возьми, он всегда знает, где болит. его танец — это не просто соблазн. это вторжение. это приказ забыться. и тело эрика, развращенное алкоголем и тоской, подчиняется. позорно, отчаянно, с каким-то животным облегчением. он закрывает глаза, позволяя волне стыда, желания и ярости смыть всё. позволяет трембле вести этот грязный, прекрасный танец, чувствуя, как все его маски — работника министерства, сына, жениха, брата и неудавшегося возлюбленного — отваливаются кусками, обнажая голую, дрожащую правду: он запутался. потерян. и единственное, что чувствует его тело по-настоящему, — это руки другого мужчины, удерживающие от полного падения в пропасть.
Отредактировано Eric Rowle (16-11-2025 22:39:58)
Поделиться306-12-2025 00:47:34
Вообще-то во всей этой вакханалии, что постепенно могла перерасти в оргию, надо винить Каина Булстроуда и его «разрешите докопаться». Ну серьезно, если бы не его явление в офис «Нимбуса» с самого утра с очередной незапланированной проверкой и теми семью отчетами по эффективности работы, то Томас сейчас сидел бы дома у камина с бокалом игристого и читал себе Данте на языке оригинала (и плевать, что по-итальянски он ни бум-бум). Но нет: Каин Булстроуд является в «Нимбус» с самого утра, и весь день идет гиппогрифу под хвост, потому что Томас, пусть не параноик, но жопой чует, что этот мистер прокурор копает под него. И, наверное, если бы Трамбле действительно приходил в офис работать, а не сплетничать с коллегами, то он достал бы из рукава свой французский паспорт и сказал бы мистеру прокурору, что обвинит его в неприязни к французам. И учинился бы такой скандал, что с первых полос «Пророка» целую неделю не сходил бы. Но проблема заключалась в том, что Томас Трамбле точно не был сотрудником года, а поэтому сидел тихо и пытался Каину Булстроуду на глаза не попадаться. Кстати, весьма успешно, потому что за весь день в кабинет генерального директора его так и не вызвали. Но осадок остался. Да и нервишки этот внезапный переполох потрепал изрядно. Здесь сам Мерлин велел устроить себе год отдыха и релакса. Или хотя бы сутки. Ну ладно, ночь — тоже неплохо.
Вообще-то вот так страстно зажиматься с Эриком Роули в планы на вечер Томаса Трамбле не входило. Так просто совпали звезды. И много алкоголя. Очень много алкоголя. Так много алкоголя, что чопорный бриташка уже не играет из себя недотрогу, да и кажется, он вообще не отстреливает, что они давно не в магическом Лондоне, где всегда надо помнить о правилах приличия и прочей лабуде. Нет, Томас пусть не самый умный француз во всем городе, но мозгами соображает хорошо. Уводит Роули подальше от любопытных глаз раньше, чем тот позволяет своей куртуазной душе выйти наружу. Занюханный маггловский бар в Сохо, где всем откровенно плевать, кто с кем сосется и как себя ведет. Где никого не удивишь ни превращением платков в монетки, ни чтением стихов Бодлера на языке оригинала (Томас проверял). Где безопасно, пусть и есть великие шансы остаться с пустыми карманами.
И где за выпивку все-таки лучше расплачиваться фунтами.
Томас прижимает Эрика еще ближе, чувствуя, как под тонкой тканью одежды бьется сердце — часто, нервно, как птица в клетке. «Вот какой ты настоящий, Старший из братьев Роули», — думает он, и на губах играет усмешка. Не та, что для всех, а другая — горькая, знающая. Томас знал правду, как бы тщательно Эрик ни пытался ее скрыть. С того самого проклятого ужина под конец нового года. Идеальный старший сын. Такой весь из себя. Важная птица высокого полета. Ооо, как он тогда нападал на него! Как защищал свою территорию! Хотел показать, кто здесь папочка. Полная противоположность тому Эрику Роули, что сейчас трется о Томаса, как мартовская кошка. Томас чувствует, как тело Роули отдается ему в этой музыкальной какофонии, и улыбка становится шире.
Его пальцы впиваются в тонкую ткань рубашки на спине Эрика, чувствуя под ней напряжение каждой мышцы, каждого содрогающегося позвонка. Томас ведет. Нагло и бесстрашно заявляет права на того, кто еще вчера не принадлежал бы ему. Так что изменилось сегодня? Трамбле хочет знать. У него есть догадки. Но он молчит. Не хочет просыпаться. Не желает называть имя, которое точно послужит катализатором к откату. Потому что как бы охотно Эрик не отвечал ему, но любовь так просто не забывается. Ее можно притупить. Оставить томиться на дне души. Но не убить. Никогда не убить.
«Regarde-moi». Томас не проговаривает слова вслух. Нет. Слишком просто. Пусть это сделают его губы на шее Эрика, его бедра, вжатые в бедра Роули. Он слышит прерывистое дыхание у своего уха, чувствует, как пальцы Эрика впиваются в его плечи, но не отталкивают, а, наоборот, удерживают, требуют быть еще ближе. «Падаешь, mon cher. И тянешь меня за собой». И в этом падении есть своя порочная, головокружительная правда. В этом грязном баре, под маггловский рок, они оба — вне своих жизней. Вне Министерства, вне фамилий, вне обязательств. Здесь Томас — не французский бездельник из «Нимбуса», а Эрик — не перспективный жених и наследник. Они просто два тела, два желания, два несчастья, нашедших друг друга.
Томас наклоняется, его губы почти касаются уха Эрика, голос низкий, окрашенный акцентом и алкоголем:
— Ты дрожишь... — констатация факта, не вопрос. И тут же его рука соскальзывает ниже, властно прижимая Эрика к себе так, чтобы тот почувствовал всю силу его возбуждения, его намерений. Не обещание. Констатация. — Или это я?
Это игра. Опасная. Он ведет их обоих к краю, зная, что у Эрика нет сил остановиться. Зная, что завтра он сделает вид, будто ничего и не было. Но завтра — это завтра. А сейчас мир Томаса сузился до этого клочка липкого пола, до горячего тела в его руках, до хриплого дыхания. И Томасу плевать, что будет завтра.
Томас внезапно, почти грубо, поворачивает Эрика, прижимая его спиной к своей груди, руки смыкаются на чужом торсе, владея, удерживая. Он видит отражение их сплетенных фигур в грязном зеркале за баром — два силуэта в дыму, почти одно целое. И в этом отражении Томас ловит взгляд Эрика — мутный, потерянный, полный животной покорности и немого вопроса.
— Чего ты желаешь? — спрашивает он с вызовом. — Или лучше задать вопрос: «кого»? — Легкий укол ревности, почти неощутимый. На имя, которое может превратить сказку в быль, не срывается с его уст. Это его ночь. Ей нет места здесь — заносчивым мальчикам с золотыми локонами.
Поделиться406-12-2025 20:30:51
эрик прижат спиной к груди томаса, его затылок упирается в ключицу француза. движения их тел на тесном танцполе не оставляли места для приличий — эрик откровенно, почти отчаянно, водит задницей по возбужденному члену трембле, чувствуя сквозь слои ткани его стояк, его настойчивый ритм. каждое цинничное движение бёдер, каждое похабное трение о твёрдый член француза сквозь ткань — попытка заговорить боль. боль, которая живет в нем не четыре года — а вечность, с того самого мгновения, когда он понял, что тео — это не просто брат. это — судьба. и судьбу эту он предал собственными руками.
руки же томаса, сковывающие его талию, владеют им уверенно и бесцеремонно, а горячее дыхание на шее напоминает о том, что это — реальность. пьяная, липкая, позорная реальность. только его разум, отравленный виски и тоской, находится очень далеко.
вот он снова в раздевалке «кенмарских коршунов». два года назад. воздух, насыщенный запахом пота, льда и мужского торжества. грохот празднующих спортсменов за тонкой стеной. и он, эрик, прижатый к холодным металлическим шкафчикам, а тео — горячий, живой, пахнущий кровью и победой — целует его так, будто хочет вдохнуть в себя всю эрикову душу. так, будто эрик — самое ценное на всём белом свете. словно он — порочный ангел, павший на землю и ударившийся коленкамм о холодный кафель грязных душевых. “ты мой” говорят руки брата, его губы, его тело, входящее в эрика впервые — не с нежностью, а с дерзкой, ликующей требовательностью. это не нежно. это больно, страшно и совершеннее всего на свете.
тео его первый и последний. и все, что между этим. их тайна это их вселенная. свидания после матчей, когда тео, еще дрожащий от адреналина, находит его в толпе или в пустой каморке для инвентаря. быстрые, жадные ласки в темноте служебных помещений министерства, где эрик, в безупречном мундире обливиатора, на секунду теряет всё своё хладнокровие. долгие ночи не в отчем доме, выдаваемые за «братские» визиты. почти четыре года лжи, которая для них обоих — единственная правда.
их мир был хрупким стеклянным шаром, спрятанным от посторонних глаз. они жили в нём, дышали им. а потом эрик сам взял и разбил его вдребезги. помолвка. с фелицией. «рассудочный союз», «благо для семьи», «прикрытие». слова, которые он твердил тео, глядя в его побледневшее лицо. он пытался объяснить. умолял. говорил о долге, о семье, о послевоенных договоренностях, о том, что это — всего лишь ширма, формальность, которая даст им больше свободы. он лгал самому себе, и требовал, чтобы тео поверил в эту ложь.
тео не поверил.
тео не кричал.
он просто отстранился. его глаза, всегда такие яркие, стали похожи на лед. эрик видел, как что-то погасло в его глазах. не гнев. не ярость. нечто худшее — окончательное, ледяное понимание. принятие. принятие того, что их хрупкий мир для эрика стоит меньше, чем фамильное серебро и одобрение старых семей.
ложь. тео для эрика — все и даже больше. вот он наивно и полагал, что это — лишь гнев, который пройдёт. что тео поймёт. простит. что их связь сильнее этого. но тео, кажется, не простил. он отступил. не в ярости, а в тихом, смертельном отречении. словно перестал быть его тореодором. будет снова стал просто братом. холодным, вежливым, неуязвимым.
и вот теперь, в этом липком, дымном аду, эрик теряет последние остатки себя в объятиях томаса. он двигается, и каждое движение это крик, который никто не слышит.
посмотри на меня. увидь, до чего я докатился! возненавидь меня за это, разорви этого француза на части, заяви свои права, как делал раньше!
но в ответ лишь пустота. и властные руки томаса, который принимает эту истерику тела за страсть. тело роули судорожно двигается в такт музыке, сильнее прижимаясь к другому, как будто трением можно было стереть память. кажется, трембле издает одобрительный стон, его губы обжигают кожу под ухом во французской то ли насмешке, то ли комплименте. и его акцент, обычно сводивший эрика с ума, сейчас режет слух. это не тот голос. не тот запах — дорогого парфюма и табака, а не хлопка, пота и простого мыла.
эрик закрывает глаза, позволяя волнам стыда и физического возбуждения накрыть его. он использует томаса. использует как живое, дышащее доказательство того, что он может хотеть кого-то ещё. что он может забыться. но каждое движение спиной, каждый жест томаса лишь оттеняли разницу. томас владет ситуацией. тео — владеет им. безоговорочно и навсегда.
воспоминания обрушиваются с новой силой: тео, прижимающий его к стене той самой блядской раздевалки, его пальцы, впивающиеся в бедра эрика, его сдавленный шепот прямо в губы: «скажи, что ты мой. скажи, даже если это неправда». и эрик говорит. говорит, задыхаясь, потому что это единственная правда, которую он знает.
теперь же он молчит, двигаясь в такт чужому желанию. тело реагирует, предательски и ярко, но внутри лишь ледяная, зияющая пустота. томас мог бы обладать этим пьяным, отчаявшимся телом на грязном полу «дырявого котла». но он не касается того, что осталось внутри. той части эрика, которая навсегда застряла в прошлом, в душной раздевалке, в объятиях брата, в годах украденного, невозможного счастья, которое он сам же и растоптал.
эрик всё ещё любит его. эта любовь не рана. она сам фундамент, на котором он стоял. и сейчас, в объятиях другого, он чувствует, как этот фундамент даёт трещину, угрожая поглотить его целиком.
стоп.
эрик не может терпеть. ему нужно что-то — любой якорь, любая связь с реальностью, даже самая порочная. ему нужно доказать самому себе, что он ещё может чего-то хотеть, что он не совсем мертв внутри. с резким, почти судорожным движением он вырывается из захвата, разворачивается и, прежде чем страх или разум успевают остановить его, впивается губами в губы томаса, – тебя. хочу тебя.
ложь. очередная, но вполне убедительная не только для томаса, но и для него самого.
это не нежный поцелуй. это атака. отчаянная, голодная, полная горечи и саморазрушения. он кусает губы трембле, вгрызается в них, пытаясь в этом грубом контакте найти хоть искру того всепоглощающего чувства, которое когда-то сжигало его изнутри. он целует томаса всё отчаяннее, как будто в этом движении может найти спасение. но спасения не было. был только запах чужого парфюма, грубость чужих рук и нерушимое, вечное эхо: тореодор.
Поделиться525-01-2026 11:15:39
Губы Эрика на его губах — не поцелуй, а попытка забыться. Отчаянная, паническая попытка, которую Томас позволяет Эрику сделать. Отвечает, впрочем, Трамбле с такой же яростью — зубами, языком, всем телом, впиваясь в Роули. Томас не пальцем деланный. Он дает волю рукам, впиваясь ими в точеные бедра Эрика сквозь тонкую шерсть брюк, оставляя синяки завтрашнему дню. Он чувствует под пальцами судорожную дрожь мышц, дикое, животное напряжение тела, которое рвется на части между желанием сбежать и потребностью быть пригвожденным к месту.
Томас знает. О, он прекрасно понимает. В этом поцелуе — вкус чужого отчаяния, пепел сожженных мостов. Эрик пытается зажечь его тело, чтобы осветить пустоту внутри. И Томас, циничный, пьяный, измотанный до глубины души проклятым днем, позволяет себя использовать. Не из благородства. А потому что в этой отчаянной хватке, в этом болезненном соприкосновении есть своя горькая, порочная правда. Они оба — марионетки с оборванными нитями, и на одну ночь могут притвориться, что нашли точку опоры друг в друге.
Нежности нет. Есть только кислотный привкус виски и сигарет. Есть грубость, граничащая с жестокостью, потому что любая мягкость сейчас будет воспринята как насмешка. Есть злость — Эрика на весь мир, на себя, на того, чье имя висит между ними незримой стеной; Томаса — на отца, на свою никчемную работу, на эту проклятую страну туманов и подавленных эмоций. И есть жалость — острая, неудобная, режущая, как осколок стекла. Томас давит ее, заталкивает в самый дальний угол сознания. Жалеть Роули? Нет уж. Это унизительно для них обоих. Лучше ненавидеть. Или делать вид, что это просто похоть. Так проще.
Трамбле отрывается, и между их ртами на мгновение растягивается серебристая нить слюны. Дыхание Томаса хрипит в горле. Его глаза в полумраке — не просто темные, а черные, как смоль, поглощающие весь скудный свет.
— Здесь? — Взгляд скользит по залу, задерживаясь на смазанных тенях в углах, на грязном линолеуме, испещренном пятнами. Он фыркает, презрительно и резко. — Non. Это для отбросов и подростков. — В его тоне — надменность, уцелевшая даже здесь, на самом дне. — Пошли ко мне.
Не предложение. Приказ. Здесь, среди этого хаоса, слишком много щелей, куда может провалиться хрупкая иллюзия. Слишком много отражений в грязных зеркалах и бокалах, где Эрик может увидеть свое лицо и очнуться. Томасу нужна своя территория. Спальня в древнем, но безликом доме. Где можно будет заглушить мысли грохотом тела о тело, где в темноте можно будет притвориться кем угодно. Или никем.
Томас не ждет. Его пальцы, сильные и безжалостные, смыкаются на запястье Эрика, ощущая под кожей бешеный пульс. Это уже не прикосновение любовника — это хватка тюремщика, или спасателя — разницы почти нет. Поцелуй был падением в пропасть. Этот жест — рывок в неизвестность. Томас резко, почти грубо, тянет Эрика за собой, не оглядываясь. Они движутся к выходу, к разбитой деревянной двери, за которой — холодная, промозглая лондонская ночь.
Дверь бара с визгом открывается, впуская порцию ледяного, влажного воздуха. Улица пустынна, залита желтым светом одинокого фонаря, отражающегося в лужах. Томас, не отпуская запястья Эрика, шагает в эту ночь, увлекая за собой свое трофейное падение, свой живой, дышащий грех. Шаг, потом еще один, а потом хлопок трансгрессии — и вот они на пороге дома, что послужит им убежищем на ночь. А может быть и на утро. Томас совсем не против, если Эрик останется.
— Дамы вперед, — дурацкая шутка срывается с его губ, когда двери особняка открываются.
Поделиться631-01-2026 10:35:11
холодный воздух косого переулка ударил в лицо, как оплеуха. вот только эрик почти не почувствовал его. его мир сузился до стального захвата на запястье и до спины томаса, несущейся впереди сквозь ночь. это был не порыв страсти, а бегство. бегство от себя. от собственного отражения в грязном зеркале бара, от призрака золотых кудрей и холодных глаз, преследующего его даже здесь.
куда он меня тащит? — пронеслось туманной мыслью, но тут же утонуло в волне нового, животного осознания. рука томаса. его пальцы. они не просто держали — они чувствовали. чувствовали бешеный, беспорядочный стук пульса под кожей, выдававший весь его внутренний хаос. это было ужасно. и… невыносимо правдиво.
дверь захлопнулась за их спинами. холодная тишина дома томаса обрушилась на эрика, как ледяной водопад. шум бара, гул голосов, музыка — всё это осталось за тяжелой дверью, а здесь была только гулкая пустота, нарушаемая их прерывистым дыханием. и эта тишина была страшнее любого шума. в ней некуда было спрятаться от собственных мыслей. эрик все еще чувствовал на запястье жгучую полосу от пальцев томаса. не боль. стыд. стыд, что его так легко, как какую-то вещь, притащили сюда. что он позволил. что ему было все равно. сквозь алкогольный туман пробивалось одно ясное, остекленевшее чувство: ему нужно было что-то сделать. не думать. действовать. заполнить эту давящую тишину чем-то осязаемым, грубым, физическим. его взгляд упал на томаса, который стоял, прислонившись к резной тумбе, с тем же нечитаемым, темным выражением на лице. красивом лице. совершенно чужом. эрик двинулся к нему, движения были резкими, угловатыми, лишенными всякой грации. он не смотрел ему в глаза. смотрел на воротник его рубашки, на пряжку пояса, на любую деталь, которая не была лицом. его пальцы, холодные и неуверенные, нашли пуговицы на рубашке француза. роули расстегивал их с странной, методичной жестокостью, не спеша, но и не останавливаясь. ткань мягко расходилась, обнажая гладкую кожу, теплую на ощупь. эрик чувствовал, как под ладонью вздрагивают мышцы живота томаса, как учащается его дыхание. это знание, эта власть над чужим телом, на мгновение притупила внутреннюю дрожь. он сбросил рубашку на пол. потом принялся за ремень, за ширинку. все так же молча, все так же избегая встречи взглядов. И только тогда, когда томас стоял перед ним почти обнаженный, эрик наконец посмотрел на него. но не в лицо. его взгляд скользнул по плечам, груди, ниже пояса. он видел реакцию томаса на эту холодную инспекцию — явное, ожидающее возбуждение. и в ответ его собственное тело, предательское и постыдное, ответило тем же. жар разлился по жилам, туман в голове сгустился, превратившись в плотное, пульсирующее желание.
но внутри, в самой глубине, где-то под ребрами, оставался ледяной осколок. боль. острая, кричащая. тео. этот взгляд, полный презрения и боли. слова, которые резали глубже любого ножа: “поздравляю, брат. ты наконец-то стал правильным. решил жениться”. эрик отвернулся, его горло сжалось.
он отступил на шаг и, не глядя, начал расстегивать собственные брюки. куртка, рубашка — они остались на нем, как последний, жалкий бастион, иллюзия того, что не всё потеряно, что он еще не полностью обнажен, не полностью отдан на поругание. он стянул брюки и белье, сбросил их к ногам томаса, и холод воздуха на коже заставил его вздрогнуть. потом взял трембле за плечи — жест не нежный, а властный, повелительный — и развернул его к высокому кожаному креслу, стоявшему у камина. легким, но недвусмысленным толчком он усадил его туда. томас откинулся на спинку, его тело было прекрасной, скульптурной линией. он не сопротивлялся, только наблюдал за эриком тяжелым, темным взглядом, полным понимания, от которого эрику хотелось выть.
роули не выдержал этого взгляда. он отвернулся, сел на бедра слегка разведенных ног томаса, и, прежде чем разум успел взбунтоваться, придвинулся ближе. эрик нашел нужное положение, чувствуя, как его тело, горячее и готовое, трется о чужое. контакт был электрическим, постыдным, невыносимо приятным. он застонал, низко и хрипло, но двигаться не начинал — все это заполняло его сознание, вытесняя мысли, боль, воспоминания. всего лишь на мгновение.
эрик не целовал трембле в губы. вместо этого приник лицом к его шее, к тому месту, где пульсировала жизнь. губами коснулся горячей кожи, и почувствовал вкус соли, дорогого мыла, чужого пота. провел языком по резко очерченной линии сухожилия, потом впился зубами, не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. и с каждым прикосновением к горячей коже, он чувствовал не француза, а отсутствие него. не эти плечи под его руками, а другие — более широкие и крепкие, знакомые до боли. не этот запах, а другой — льда, хлопка и простого мыла.
эрику было противно. противно от своего тела, отдающегося с такой животной готовностью. противно от своей слабости, загнавшей его в эти чужие объятия. противно от этой лжи, в которой он сейчас участвовал, используя томаса как живую, дышащую замену того, кого он действительно хотел, кого он потерял по своей же вине. слезы, жгучие и яростные, подступили к глазам. роули зажмурился, вжимаясь лицом в шею томаса, как будто мог спрятаться в ней. эрик так и не поднял глаз, чтобы встретиться с взглядом томаса. он не мог. в этих чужих глазах он увидел бы лишь свое собственное отражение — жалкое, разбитое, предающее самого себя. и это было бы невыносимее любой физической боли.
