Свет в классе древних рун был густой и пыльный, золотые лучи осеннего солнца тянулись сквозь высокие готические окна, освещая миллионы кружащихся частиц. Воздух пах пергаментом, воском и временем. Эван Розье очнулся.

Не тот Эван, что засыпал сегодня утром в своей кровати с шелковыми шторами, с идеально уложенными волосами и мыслями, выстроенными в безупречный ряд. Очнулся другой. Тот, что жил под кожей, в самой глубине, запертый за семью печатями приличий и долга.

Первое, что он почувствовал, — это сковывающую душу скуку. Его пальцы, привыкшие сжимать волшебную палочку с изящной точностью, теперь барабанили по старой дубовой парте развязный, вызывающий ритм. Он сидел с неестественной для "того" Эвана вальяжностью, откинувшись на спинку стула, одна нога вытянута в проход. Его мантия, всегда застегнутая безупречно, была расстегнута, а галстук ослаблен.

Рядом сидел Конрад Уилкис. Его друг. Верный, преданный, и в данный момент — напряженный, как струна. Конрад бросил на него быстрый, испытующий взгляд, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с разочарованием.

— Эван? — тихо, почти беззвучно, спросил Уилкис.

Розье медленно повернул к нему голову. Уголок его рта дернулся в саркастической, холодной усмешке. В его глазах, обычно таких ясных и холодных, плясали веселые, опасные огоньки.
— Расслабься, Конрад. Того, хорошего мальчика, что ты так любишь, на сегодня больше нет, — его голос звучал ниже, грубее, в нем слышались нотки насмешливого презрения ко всему окружающему.

Он не стал слушать возражений друга. Его взгляд, ленивый и цепкий, скользнул по классу и наткнулся на то, что стоило его внимания. За соседней партой, склонившись над пергаментом, сидела Мия Куинси. Рыжая бестия. Ее волосы, словно расплавленная медь, пылали в солнечном свете. Пухлые алые губы были поджаты в концентрации, а в уголках глаз таилась дерзкая усмешка, готовая сорваться в любой миг. Фигура в мантии Слизерина обрисовывала безупречные, соблазнительные линии, а из-под юбки виднелась идеальная линия колен.

Хороший Эван украдкой любовался бы ею, пряча восхищение под маской холодной вежливости. Плохой Эван не верил в подобные условности.

Он вдруг встал. Стул с громким скрежетом отъехал назад. В классе на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь бормотанием профессора, объяснявшей что-то о защитных свойствах руны Эйваз. Все взгляды устремились на него.

Эван не спеша, с развязной грацией прошелся по проходу. Его шаги были бесшумны, но каждый жест, каждое движение кричало о вызове. Он подошел к парте Мии и с неприкрытой дерзостью рухнул на свободный стул рядом с ней, так близко, что почувствовал исходящее от нее тепло.
— Ну, здравствуй, Мия, — произнес он, и подмигнул ей, его взгляд скользнул по ее лицу, губам, шее. Он наклонился, заглядывая ей через плечо в пергамент, где она выводила изящные символы. — Что там пишешь? — спросил он, и в его голосе звенела насмешка, будто он минуту назад сам не корпел над тем же самым.

Профессор, пожилая волшебница с лицом, испещренным морщинами, резко обернулась. Ее глаза, острые, как у ястреба, сузились.
— Мистер Розье! — ее голос прозвучал, как хлыст. — Объясните, что это за неуместный фарс? Немедленно вернитесь на свое место!

Весь класс замер. Такого Эвана Розье никто не ожидал увидеть. Идеальный, аристократичный, холодный Розье, чье поведение было эталоном, вдруг превратился в наглого хулигана.

Эван медленно поднял на профессора взгляд. Не извиняющийся, не смущенный, а полный веселого, почти безумного огня. Он улыбнулся во весь рот — улыбкой, от которой по спине у многих пробежал холодок. Это была не та улыбка, что радует глаз, а та, что предвещает бурю.
— Прошу прощения, профессор, — сказал он с преувеличенной вежливостью, в которой звенела сталь. — Но руна Ансуз, которую вы изволили изобразить на доске, слегка кривовата. А вы же учите нас, что магия не терпит несовершенства. Я просто решил проверить правильно ли её изобразила мисс Куинси.

В классе повисла гробовая тишина, а затем кто-то сдержанно фыркнул. Через секунду по аудитории прокатилась волна сдавленного смеха. Эван Розье, золотой мальчик Слизерина, только что публично и абсолютно беспардонно высмеял профессора. И сделал это с таким шиком и обаянием, что это было одновременно и шокирующе, и восхитительно.

Профессор покраснела от возмущения.
— Десять очков со Слизерина! И, если вы немедленно не...

Но Эван уже перестал ее слушать. Он отвернулся к Мие, всем своим видом показывая, что профессор и ее урок — не более чем надоедливый фон. Он чувствовал вкус свободы на губах — горький, опасный, пьянящий. И ему это нравилось. Безупречный мальчик был заперт в глубине, а здесь его темный двойник.
— Я не вернусь на своё место, профессор. Мне слишком приятна компания Куинси.

Профессор, казалось, вот-вот взорвется. Ее лицо из бледного стало густо-багровым, а тонкие губы подергивались от бессильной ярости.

— Розье! — выкрикнула она, и ее голос дрожал, заставляя вибрировать воздух в классе. — Еще одно слово, и я вышвырну вас с моего урока так, что вы приземлитесь прямиком в кабинет директора! Минус десять очков со Слизерина!

Эван слушал ее тираду с видом выслушивающего скучный анекдот. Он прикрыл рукой зевок, а потом его взгляд, полный озорного и дерзкого огня, скользнул к Мии.
— Слышишь это, Куинси? — сказал он с притворной скорбью, хотя его глаза кричали о неподдельном веселье. — Нас хотят разлучить. Разве это не варварство? Лишить тебя моего общества, а меня — твоего. Профессор, вы же не настолько жестока?

Розье наблюдал за ней, наслаждаясь каждой секундой этого нарастающего хаоса, который он сам и создал. Мысль о том, что их вот-вот выгонят, не вызывала в нем ничего, кроме приятного возбуждения. Какое ему дело до уроков, до очков, до замечаний? Все это — клетка для того скучного, правильного Эвана. А он был свободен.

— Ну что, красотка, поддержишь меня? — он предлагал ей настоящий бунт. — Не дадим же зануде в мантии испортить нам такой прекрасный зимний день. Вдвоем мы с тобой непобедимы.

— Розье! Куинси! Немедленно... НЕМЕДЛЕННО выйдите из класса! Оба!

Подпись автора