За окном валил густой снег, и не было видно ни зги за пределами их похоронного бюро. На многие мили вокруг в воздухе застыл задумчивый зимний хаос кристального снегопада, и сегодня никто не добрался бы до сюда, даже если бы захотел. Хиггс подумывал закрыться пораньше, если быть более точным – часов на шесть пораньше, ибо не было ни конца, ни края этому поганому погодному апокалипсису, а ему ещё домой добираться часа полтора через весь город на метле и молиться, чтобы магглы не увидели в небе, скрытом за мрачными тучами, какого-то человека.

Вот бы освоить чары невидимости! – сокрушался Ашер, рассматривая памятку для посетителей, прикрепленную над прилавком. Не орать, не хамить, не ныть – перечисление этого в одну строку заставляло мужчину откровенно хихикать. Определенно, тот кто её составлял, обладал хорошим чувством юмора, а это важное качество для любого человека, даже для сотрудника похоронной конторы. Особенно для сотрудника.

Хиггс с легкостью перевернул гроб крышкой вверх и достал гвозди. В некоторых местах ещё требовалось заколотить понадежнее, но в целом выглядело довольно неплохо для человека, который ещё год назад был без понятия, чем ему зарабатывать на жизнь в этой стране без возможности легально колдовать, без возможности признаться кому-то, что он оборотень. Гробы так гробы – пожал он тогда плечами и согласился. С тех пор он работал здесь. Нравилось ли ему? Едва ли, но место стало привычным. Если в твоей жизни постоянно происходят перемены, то ты легко учишься адаптироваться к этим изменениям и принимаешь их с распростертыми объятиями как добрых старых друзей. Зарплата была ничего, и я не имею в виду «ничего хорошего», на жизнь хватало. Едва-едва. После того, как Полинки не стало, было намного проще. Но и сложнее одновременно. Он не мог и не хотел понимать, как себя чувствовала Милота после произошедшего. Поговорить с ней было невозможно, почти немыслимо, но они всё ещё жили под одной крышей. Ашер заебался пытаться хоть что-то осознать, для него произошедшее было облегчением, для жены нет. Этот блядский переезд обратно в Великобританию был худшим решением, которое они когда-либо приняли за их брак. Но Ашер хотел сюда вернуться, а Милота хотела куда угодно оттуда сбежать. Невозможно всё время бесконечно откуда-то убегать или за кем-то гоняться – в конце концов устанешь.

На часах уже было около 11 утра, и наш парень уже подумывал о том, чтобы придумать способ выбраться отсюда и завалиться в какой-нибудь паб и напиться, чтобы добрая женушка потом искала его бухого по всему Лондону. Впрочем, чушь какая. Он может делать что угодно, и ей на это будет насрать. Он рассмеялся в голос, как будто уже выпил, и молоток, которым он заколачивал гвозди, с громким стуком упал на грязно-бурый линолеум.  Одновременно с этим случились две вещи: его покинуло самообладание, и хохот перерос в довольно истеричное ржание, и дверной колокольчик нежно тренькнул, оповещая о том, что какой-то несчастный (а к ним заглядывали только такие) преодолел все горести непогоды, чтобы справиться со своими горестями с помощью их великолепного заведения. Хиггс задохнулся булькающим в горле смехом, наклонился и, быстро подобрав молоток, обернулся к вошедшему.

— Добро пожаловать в похоронное бюро, чем я мог бы вам помочь?

Его лицо от смеха раскраснелось. Одновременно хотелось опрокинуть пивка и закурить, а приходилось почему-то работать. Ашер медленно опустил молоток, сообразив, что он может выглядеть довольно угрожающе. Затем и вовсе его отложил.

— Меня зовут Ашер Хиггс, — как будто бы его имя может быть интересно человеку, у которого случилось горе. Но представляться было положено, и Хиггс в неудовольствием сам это признавал. Помедлив, он протянул руку для рукопожатия. Это могло помочь растормошить гостя, иначе они тут до самой вечерней молитвы проторчат молча, упаси господи.

Тихий ход стрелок волшебных часов вдруг показался оглушительным, когда мужчина рассеянно пожал ему руку, не особо концентрируясь на простом действии. Ашера для него здесь не было. Тут был только он и его безразмерное горе, вошедшее вслед за ним и занявшее всё пространство. Странное дело —  Хиггсу впервые захотелось взяться за край этого горя, упавшего сверху, как чёрный платок, и стянуть его. Чтобы лицо мужчины просветлело и складки, довольно очевидно очертившие краешки губ, образовали на нём улыбку. Победитель конкурса на самое неуместное желание в стенах похоронного бюро найден, осталось уточнить детали.

— Мне понадобится, — начал Ашер, но тот уже что-то нашёл в своём кармане и передал ему, — Да, это то, что нужно

Мельком глянув в лист, гробовщик открыл книгу заказов и принялся прямо не сходя с места туда записывать данные, небрежно макая перо в чернильницу. Записывая, оборотень слушал лишь в пол уха, пытаясь не упустить сути. Разводить людей в трауре на дорогие покупки Хиггс не стремился, но вдруг этому мистеру понадобится всё самое дорогое без его подсказки. Одет тот был вполне прилично. Ашер очень старался не оставлять клякс, как его просили, но писать аккуратно было выше его сил, он писал как волк скребет лапой по сырой земле. Аккуратно он записал только имя клиента. Мерриуизер Вуд. Задохнешься, пока будешь произносить по буквам, а вот фамилия, наоборот, простенькая. Он посмотрел на мистера исподлобья и обнаружил, что тот хочет что-то сказать. Отложив книгу заказов, Ашер вопросительно приподнял брови, получив ответ на свой незаданный вопрос. Слова прозвучали растерянно. Смерть превращает людей в слабых котят.

— Мер...мистер Вуд, — чуть было не рехнувшись, заговорил Ашер, — Нет универсального способа выразить своё горе. Я тут работаю уже какое-то время. И все ведут себя по-разному

Ашеру было без разницы, как мужчина собирается отпускать свою умершую жену. Капли влаги стекали с его верхней одежды, образуя лужу на полу, которую ему придется чуть позже убрать без помощи магии. Он знал, что первые признаки глубокой печали появятся в Вуде ещё до того, как он покинет бюро, и надо быть к этому тактичным. С его дуболомскими подвигами на службе Фенрира и бесчувственным обращением к Милоте, раскрыться как сочувствующий проповедник было бы сложно. Но некоторым помогала именно его бесчувственность. Никто не любит тратить много времени на выбор атрибутики горевания для почившего любимого человека. Ашер мог подобрать всё быстро и без затей. Но ему этого почему-то не хотлось.

— Если хотите, можете поорать. Некоторые делают и такое. Я только закрою дверь в общие помещения, чтобы мы остались тут наедине. Да я и сам могу выйти.

Ага, выйти, Ашер, ты ебнулся что ли? Оставить кого-то наедине со всей это мишурой. Вряд ли респектабельный джентльмен решится умыкнуть дорогой лаковый гроб, но не менее драгоценную мелочовку может. Поэтому Хиггс, конечно, никуда не пойдёт, разве что притворится, что уходит, сам застыв на пороге и наблюдая.

— Или поплакать. Таким чаще помышляют женщины, но если вам такое помогает, я не стану осуждать, — продолжал подставляться Хиггс, которому для дня, ещё не достигшего середины, только и не хватало того, чтобы утешать какого-то мужика в его горе. Немного хотелось выйти покурить. Очень хотелось выйти в бар. И да, не хотелось врать себе, потому что Вуда в его горе он бы утешил.

— Какой...она была? — ни с того, ни с сего вдруг вторгся Ашер в пространство чужой боли. Слова нельзя было взять обратно, да мужчина и не жалел об этом. Он смотрел на Вуда пронзительным взором своих голубых любопытных глаз. Он представил себе худенькую блондинку, едва доходящую до плеча Вуда, на каблуках и с какой-то модной стрижкой. Трудно было такую представить мёртвой, хотя и такие умирали тоже. И такие, как сам Вуд. Ашер представил этого печального мистера в гробу, и ему взгрустнулось тоже. Слишком красивый, чтобы умирать, — подумал он резко, вне контекста.

— Может, выйдем покурить? — не так уж сильно ему хотелось именно курить, как просто избавиться от навязчивого зуда в пальцах, где слишком давно отсутствовала сигарета, — Я всё подберу, но всё равно вам придется ещё кое-что согласовать... в деталях. К сожалению, это неизбежно в такой ситуации.

Не ему бояться мёртвых, и не ему утешать скорбящих. Он просто хотел, чтобы тишина между ними не провалилась в воздушные ямы, наполняясь скорбью, с которой Ашер не умел бороться. После смерти Полинки, Милота наполнялась чувствами, которые муж не мог с ней разделить, не только из-за того, что был последним чурабном, но, в частности, потому что являлся непосредственной причиной смерти девочки. Отчего-то Хиггсу казалось, что после этого они с  женой заживут, как раньше и станут вновь той счастливой парой, которою они представляли собой до замужества, до того, как он узнал, что Полинка существует. Надежды и чаяния утонули в амортенции, но и она больше помогала как раньше, а Хиггс не зарабатывал в похоронном бюро столько денег, чтобы опаивать жену каждый день. А в последние дни так и он сам стал себя периодически неважно чувствовать. Наверное, простуда, которой оборотень не болел уже лет сто и начал забывать, что она существует.

Он смотрел на мужчину и терпеливо слушал, как он говорил о своей покойной любимой. Он даже немного улыбнулся, когда Вуд рассказывал о ссорах и распахивающихся шкафах, забыв, что они говорят о мёртвой женщине. Наверняка особа с таким громким нравом дарила этому человеку много радости во время примирений. Да и в целом похоже на то, что Мерриуизер был из тех бесконечно влюбленных мужчин, которые счастливы в браке. Глядя на морщинку у него между бровей, Ашер думал о том, что никогда бы не смог рассказывать людям о Милоте с такой же нежностью и теплотой, если бы она умерла. Даже несмотря на то, что его супруга тоже любила крушить мебель и бить посуду во время ссор. Было в браке Вудов что-то особенное, теплое, как пуховое одеяло, в которое хочется завернуться холодным зимним вечером, пока мама готовит какао. Мама Ашера никогда не готовила своим детям какао и не укутывала их в пуховые одеяла. Она ходила на дело и гребла бабло вместе со своим мужем и по совместительству отцом, который сделал их матушку многодетной мамашей. Ашер понятия не имел, сколько у него братьев и сестёр и не горел желанием узнавать. Вздрогнув, он отогнал эти мысли и вернулся к беседе с человеком, чьи история заставляла задуматься о вещах, которые никогда не интересовали Хиггса. Это было странным и привлекательным в одно и то же время.

— Пока вы их помните, она всё ещё немного с вами, — сказал Хиггс худшие слова, которые не утешали, а могли только усугубить ситуацию. Хотя… Да все скорбящие после смерти близких не могут прийти в себя. В похоронном бюро люди оказываются в самые уязвимые моменты в своей жизни, и им бы в этот момент не помешал психолог. Но они встречали Ашера, и после этого их желание подвергнуться терапии, как правило, возрастало многократно.

Они вышли на улицу почти одновременно, как неразделенные сиамские близнецы. Должно быть, мужчина не хотел один на один оставаться со всеми этими гробами даже на секунду. Ашер щёлкнул спичками, прикуривая, и сразу передал сигарету Вуду, тут же доставая для себя следующую. На улице было прохладно, и хотелось поднять воротник повыше. Только затянувшись, оборотень почувствовал, что ему лучше. Теперь не хватало стакана с вином.  Выбор: вернуться домой к Миле с парой бутылочек или заглянуть в бар - становился всё более отчетливым на повестке дня. Мерри закашлялся, и совершенно бесполезно пояснил, что он не курит. Ашер это и так знал: по тому, как тот взял сигарету из его руки и поднёс к полным, слегка обветренным губам и затянулся.

— О, у вас есть дети, — тихо произнёс Хиггс почти глупо, и по его тону можно было понять, что он удивлён. Он вдруг шагнул вперед, не выпуская сигарету из губ и положил руки на плечи Вуду, слегка оттесняя его в сторону от того места, где тот стоял. На несколько секунд они оказались друг к другу так близко, что Ашер смог мельком разглядеть светло-коричневые крапинки на темной радужке глаз мужчины.

— Тогда вам не следует стоять под карнизом, с которого вода капает вам прямо за шиворот, — пояснил он, улыбнувшись, когда выпустил его из своего захвата, отступая вновь назад, — Простудитесь

Последнее слово он произнёс чуть хрипловато, и ему пришлось слегка откашляться. Проклятая простуда.

— А умирать не спешите, — пожал плечами Хиггс, — Но если всё же надумаете сделать это ради печенья, то что ж, по крайней мере, можете рассчитывать, что я буду рядом

Сигарета закончилась разочарованием довольно быстро. Время вообще спешило вперед, когда дело касалось простых удовольствий, которые хочется растянуть: секса, выпивки и сигарет. Но прискорбно растягивалось, когда дело касалось работы или печальных событий вроде похорон. Но возвращаться в помещение Хиггс не спешил, и Вуд тоже. Они стояли на крыльце ещё какое-то время, ежась от ветра и разглядывая пасмурное небо без всяких намёков на тёплую весеннюю погоду.

— От чего она умерла? — наконец решил прервать молчание Ашер, ни сколько не стесняясь влезать в личное. Он уже это делал минут десять назад, когда они стояли среди гробов, в одном из которых скоро поместится тело его любимой жены.

Ашер думает о том, что мужчина совсем не похож на отца. На человека, который уже отец. Во всяком случае, сейчас он казался Хиггсу скорее потерявшейся собакой, чем человеком, способным нести ответственность за жизнь, в создании которой поучаствовал. Люди умеют удивлять порой. Сказанным словом, сделанным делом, фактами из своей биографии. Сын, значит — пока оборотень пытается переварить эту информацию, Вуд подкидывает для размышления ещё кое-что. Стрела попадает в молоко. В его предположении смысл отсутствует, и Ашер смеется из-за этого и качает головой. Оборотням в Мунго работать запрещено. Да и выучиться бы он тоже не смог, потому что в 14 лет ему пришлось бросить школу и учиться жить заново. Ему было не до обычных вещей, не до карьеры. Почему-то только рядом со слегка помятым из-за горя Вудом стало очевидно, как он далек от жизни волшебников среднего класса. Мысль отдавала чем-то неприятным, и Ашер быстро разделался с нею.

— А ты не расследователь по работе, верно? Работа в баре считается за целительство? — хмыкнул Хиггс, — Если так, то в некотором роде я исцелял, было дело

Он не стал откровенничать глубже, он привык если мог не рассказывать о своей жизни оборотня. Подробности неважны, особенно для того, кто просто хочет похоронить свою жену и отгоревать своё. Все мысли Вуда явно крутились вокруг его собственных переживаний о мертвой жене и более того о живом сыне.

— пыталась сделать мир лучше для сына. — отвечает мужчина на его вопрос, но вместе с тем уходит от ответа. Ашер понимает — лезть в душу дальше просто глупо, и отступает.

— Тогда жаль, что она умерла. Мало кто пытается сделать лучше целый мир, большинство из нас в этом мире просто живет

Хоронить таких святых женщин Хиггсу ещё не приходилось, но вот же, теперь выдался шанс. Захотелось услышать, какую речь её муж произнесёт над гробом. Как он будет выглядеть в своём трауре.

— я пытался её оживить, — сказал Мерри, и у Ашера мгновенно окаменело лицо. Пока мужчина делился деталями смерти любимой, которые простому гробовщику знать не полагалось, Хиггс вспоминал мёртвое тело Полинки. тело. от которого почти ничего не осталось. Оборотень точно не пытался её оживить и ни на что не надеялся. Лицо Милоты. Кровь. Вот и всё, что уберегла память. И это был не единственный раз, когда Ашер оставлял всё за собой в крови. Но то было раньше для дела. Для Фенрира. Не случайные жертвы. Там были причины.

Впервые в жизни Ашер почувствовал себя недостойным стоять рядом с кем-то. Захотелось побыстрее смыться. Он итак уже беседовал с клиентом дольше, чем когда-либо. Ещё не хватало превратиться в какого-то врачевателя душ. Мерриуизер уже итак не пойми за кого его считает, когда говорит все эти вещи. Он смотрел на искаженное подступающими слезами лицо Вуда и чувствовал...что-то. Колесо жизни сделало ещё один оборот. Он что-то ломает сейчас своими неуместными словами — в голове мужчины, но и — в своей собственной. Ему бы остановиться. Ему бы подумать. Так делают люди, способные к глубинной рефлексии.

Его плечо стало чьей-то опорой, и Ашер не отстранился. Исходящее от него смутное, тревожно тепло, стало их общим. Время перестало существовать, пока они стояли тут, пропахшие дымом недорогих сигарет Хиггса в полной тишине и смотрели, как по улице, торопясь, пробегают редкие пешеходы, которые мечтают поскорее скрыться в теплых норках своих жилищ. Было тепло не думать и не делать. Хиггс просто протянул руку под смятую бумажку, не понимая, зачем она ему нужна. Убрал её в карман куртки почти машинально. Он хотел сказать: нет, не приду. Это было бы честно. Я всего лишь делаю гробы и копаю могилы, меня не приглашают после. Он берет деньги и смотрит на лицо Вуда на целую долю секунды дольше, чем смотрел бы на самого близкого в жизни человека, которому нужна его помощь. Деньги исчезают в кармане. Он кладет руку на плечо вдовцу и произносит медленно, будто ребенку или умалишенному:

— Тут за углом паб. Он паршивый, но зато там всегда есть свободные места и не очень шумно. Приходи завтра. Я заканчиваю в восемь.

Зрительный контакт длится ещё совсем недолго, но остаётся в памяти Хиггса, как росчерк пера в конторских бумагах или как глубокий шрам от раны на самом чувствительном месте. Он молчит, чтобы дать Мерри самому возможность решить, когда он хочет уйти. И когда тот его покидает, Ашер стоит на крыльце ещё долго, очень-очень много времени, пока не замерзает. Начав кашлять сильнее, он заходит обратно в царство гробов. Совсем не прежним.

ПОЗДНЕЕ ТЕМ ЖЕ ВЕЧЕРОМ

Ашер стоял в полумраке конторы, звуки лондонской улицы слабо просачивались через окно. В горле застрял комок, который давно не удавалось проглотить. Потери… Они были частью его жизни, как шрамы на коже. Сначала — родители. Их лица он помнил смутно, словно далёкие кадры из чужого сна. Они ушли, бросили его, когда он ещё был ребёнком, и с тех пор он учился выживать в мире, где никто не ждал его и не жаждал его возвращения.

Затем — Фенрир и стая, те, кто приняли его и сделали своим. Братство крови и боли. Те, с кем он делил не только ночи и битвы, но и редкие моменты тепла и покоя. И всё равно, однажды — всё оборвалось. Ашер никогда не давал себе соблазна увлечься воспоминаниями и сегодня, приобщившись к чужому горю больше положенного, впервые стиснув зубы подумал о Фенрире не как о том, чего нет.

Он вспомнил Милоту — её улыбку, лёгкость, которая казалась ему спасением при знакомстве. Но с годами они теряли друг друга, словно корабли, дрейфующие в тумане: иногда видимые на горизонте, иногда исчезающие из виду. Их любовь была больше похожа на дым от пожара, который они устроили, и с каждым днём пламя становилось всё слабее — под грузом лжи, бытовухи и трагедии, которую он создал. Она была его якорем и его проклятием одновременно. И он не знал, останется ли что-то после следующего рассвета. Он не хотел возвращаться домой. Поэтому он просто пошел в бар и пил там, пока не забыл своё имя. Так было проще. Намного проще, чем смотреть ей в лицо и слушать упреки — трезвым.

ЗАВТРА

Утром его настигло не только похмелье, но простуда, кажется, усилилась десятикратно. Весь день он ходил и сморкался, делая всё, что Элизабет оставила ему на эти сутки. Других посетителей не было, а покойникам было до пизды, здоров он или нет. Едва дотянув до закрытия смены, Ашер снял с придверной вешалки свою куртку и принялся шарить по карманам в поискал бодроперцового зелья. Наконец, флакончик был найдет, но вместе с ним из недр куртки выпало что-то. Хиггс наклонился, чтобы подобрать бумажку. Некогда золотые буквы блестнули на слегка мятом обрезке: "Мерриуизер Вуд. Обливиатор". На адрес Хиггс уже не смотрел: обливиатор?! Ничего себе. Тут только он вспомнил, что пригласил несчастного беднягу в бар сегодня и сообщать, что он не придет, уже было поздно. Поэтому Ашер опрокинул в рот содержимое пузырька более решительно, чем собирался, постоял немного, дожидаясь, пока зелье подействует, и вышел. Сегодня было намного теплее, чем вчера. Будто бы запоздалая весна хотела исправить, где накосячила.

Хлюпая носом всё меньше и меньше, оборотень дошел до бара, медленно, стараясь не торопиться, выкурил сигарету и проскользнул в темноту. Он думал, что пришёл первый, и собирался было занять своё обычное место у стойки, пока ждет прихода Вуда, но вдруг увидел его: тёмная макушка, чахнущая под пинтой пива. Махнув бармену, который конечно же прекрасно знал этого старого алкаша, Ашер подошел к столику и сел не напротив —  рядом.

— Привет, — Вуду стоило бы знать, что если с Хиггсом переходят на ты, то обратного пути уже нет, — Как тебе место?

Он скинул куртку на диванчик напротив и как мог сочувственно посмотрел в глаза мужчине. Словно хотел увидеть там, что за сутки тому стало легче. Конечно же, не стало. Конечно же, нет.

— Всё уже почти готово, осталась пара нюансов. Мы успеем в нужные сроки.

Что ещё. Что ещё. Что ещё говорят незнакомцам, потерявшим жену.

— Так ты обливиатор? — может быть это нейтральное сможет ему помочь как-то отвлечься. Не говорить же им о миссис Вуд всё время? Или? Впервые Хиггс был в такой ситуации. Вспомнить бы, зачем ему пришло в голову затащить вдовца в бар. Всё из-за того, что ты выглядел таким несчастным и одиноким. Красивым, несчастным и одиноким.