Вторник

Он встал рано, как будто всё ещё продолжалась ночь, и день мог быть отменён по его личной просьбе. Утро пахло кофе и чуть пыльной мятой, которую он оставил за сутки до этого, чтобы приготовить ужин для Диониса. Герберт написал список дел, потом переписал его красивее, поддаваясь чему-то вроде ОКР, что ему было свойственно. Он спал ночью, не раздеваясь. Но утром всё-таки решил переодеться, понимая, что не вынесет носить на себе его запах и делать вид, что всё как обычно и заниматься намеченными в красивом списке делами. В саду он слишком долго стоял у шалфея, просто чтобы понять, как на солнце блестит его пушистая поверхность. Вечером перечитал один и тот же абзац трижды, не запомнив ни строчки. Написал в блокноте Я скучаю ещё до того, как обратился в эту мысль целиком.

Среда

Он решил не думать о Дженкинсе в этот день. Всё утро поливал сад медленно, словно хотел затопить каждый куст своей очнувшейся ото сна любовью. Принёс в дом охапку лаванды — пусть всюду пахнет успокоением. Переоделся трижды. Зачем-то постирал простыни, хотя они были чистые, ведь он спал на них дважды, и он был при этом один. Во второй половине дня начал записывать названия для новых алкогольных настоек, хотя рецептов ещё не было. Прочитал четыре письма от коллег по переписке — других знакомых травников, раскиданных по стране и свету. Ответил на одно. Делал вид, что усердно работает. Написал Дионису всего шесть раз, хотя хотелось этого шестьдесят шесть. Оттягивал момент, чтобы прочитать ответ, но получалось плохо. Отвечал почти сразу.

Четверг

Лил дождь, и Герберт, как школьник на каникулах, босиком вышел на крыльцо — просто посмотреть, как капает на клевер, которому и без того вчера досталось воды. Варил варенье из остатков клубники, но не ел его. Спросил у Диониса, любит ли он клубничное варенье. Зря. Потому что от его двусмысленного ответа потом не мог думать ни о чём другом. Испёк галету. Занёс её соседке. Сказал, что лишняя. Лгал. Он начал читать маггловскую статью про фотосинтез, но отвлёкся на слово "свет". Оно показалось слишком личным. Спросил Диониса, думает ли он также. Спросил его, чем он занимается сейчас. Захотелось наделать льда и приложить к члену, чтобы тот перестал так болеть. Это была какая-то месть за то, что он не замечал его четыре десятилетия, наверное. Ночью не мог уснуть из-за своих фантазий.

Пятница

Герберт поймал себя на том, что сел завтракать там, где несколько вечеров назад сидел Дионис. Впрочем, сидел не то слово, он скорее выделялся в пространстве своим наличием, дразнил своим существованием. Не смог доесть. С досадой Герберт вернулся в дом и завтрак там прошёл проще. Хотел написать Дионису, что скучает, но удержался. Он вдруг вспомнил одну фразу, сказанную тем в Вади, и весь день она звучала у него в голове, как музыкальный фрагмент без названия. Перед сном он слишком долго сидел у окна, занимаясь научной работой, разбирая записи, которые накопились за последний месяц. Подумал: А вдруг он не придёт?, но не стал развивать мысль — у неё был слишком плохой вкус. Они договорились, и он придёт.

Суббота

Он уже не притворялся. Приготовил лимонад, охладил бокалы. Протёр перила в саду. Надел рубашку, которую не надевал год, и проверил, как она пахнет. Попробовал лавандовую соль на вкус. Начал писать в блокноте — и тут же стер. Разговаривал с бродячей кошкой как с судьёй. Поздно вечером включил радио, послушал какую-то неизвестную музыкальную группу. Нехотя выбрался из дома за продуктами и за утварью для сада, которой не хватало.

А в воскресенье просто ждал.
Без паники. Без планов. Он вытащил все инструменты для сада, которые накупил, притворяясь, что не ждёт. Приготовил воду с лимоном и мятой, поставил на стол. Вышел в сад босиком. Заглянул в теплицу, испытал возбуждение от мысли, что завтра его здесь увидит. Герберт провёл рукой по шершавой поверхности деревянного стола, почувствовал, как по коже пробежали мурашки. От жары, от мысли, от воспоминания — он не знал точно. Он закрыл глаза. Представил, как за его спиной вдруг хрустит гравий — шаги. Как в дверь теплицы входит свет — вместе с фигурой в его рубашке, в шортах, с растрепанными волосами. И как рука ложится на его плечо — лёгкая, уверенная. Он даже ощущал её тепло, почти физически. Он позволил себе лечь прямо на траву, расстегивая брюки. Она кололась, пахла землёй и летом, и он лежал с полузакрытыми глазами, представляя голос, прикосновения, взгляд — немного снизу вверх, как если бы тот снова наклонился над ним. Слишком живо. Ему было жарко, и не от солнца. Никто не мешал ему остаться наедине с собственным телом, сжать непослушную плоть сильнее. Он не торопился. Не стремился к развязке. Он просто растягивал это состояние — между тягой и нежностью. Состояние, в котором он принадлежал только одному человеку, даже если сейчас тот был где-то далеко.
Посмотрел на дверь. Сел. Вдохнул. Улыбнулся.

А потом пришёл понедельник. Бири распахнул дверь ещё до того, как в неё постучали. Будто бы ждал всё это время у входа, но на самом деле просто почувствовал. Дионис тактично не стал трасгрессировать прямо в дом, хотя он мог бы. Дионис стоял на пороге — с солнечными волосами, в по-летнему мятых брюках, с улыбкой, в которой угадывалась лёгкая насмешка и… забота. Он встретил его как будто по делу. Как работника. Как помощника.

— Мистер Дженкинс, добрый день. Сад нужно прополоть вон там, под яблоней, — сказал Герберт, указывая туда, где зелёное буйство уже намекало на беспорядок, — А теплица... она капризничает. Я не уверен, что всё выживет, но ты ведь сможешь хотя бы попробовать что-то с ней сделать?

Голос был спокойный, деловой, только выдал его не голос — взгляд. Он не мог удерживать его на растениях или на обстановке вокруг. Пока они шли через его дом насквозь, к саду, он всё время возвращался глазами к губам Диониса. К его рукам. К его шее, где синяя жилка делала пульс почти видимым.

— А ещё я подумал, — продолжил он, чуть громче, будто борясь с нарастающей волной чего-то личного, — может быть, мы попробуем пересадить шалфей... Он стал слишком роскошным для той грядки. Я приготовил перчатки...

Он не договорил. Резко замолчал, как будто сам себя перебил. Подошёл ближе к своему новому работнику, остановившись почти вплотную

— Чёрт с ними, с грядками, — сказал он вдруг хрипло. И прежде чем Дионис успел что-либо ответить, Герберт взял его за запястье, уверенно, но осторожно — будто проверял, не поменялось ли что-то между ними за это время к худшему. Притянул к себе. Медленно, без спешки. Их тела соприкоснулись, и в этот момент весь сад будто стих. Даже птицы, казалось, замерли. Герберт склонился к нему ближе, их носы почти коснулись друг друга, и он произнёс — чуть слышно, с волнением выдыхая:

— Я скучал. Очень.

Губы Герберта коснулись его осторожно, с выученной нерешительностью человека, который всё понимает, но всё ещё боится чувствовать слишком сильно. Они пытались никуда не торопиться, но каждый раз от этого торопились слишком сильно. Он отодвинулся, обманчиво легко.

— Это не аванс, — улыбнулся Герберт, напоминая о том, что обещал расплачиваться поцелуями, — просто не могу удержаться.

Бири взмахнул волшебной палочкой, совершенно машинально в своей педантичности зачаровывая свертки, которые Дионис принёс с собой и оставил на столе, чтобы они остались в стабильной температуре.

В глубине души он жутко волнуется. Но находясь снова так близко, в запахе его тела и запахе волос, что вплетался в привычные ароматы летнего сада, Герберт испытывал дикий, полубезумный восторг, что отразился на его лице в яркой улыбке, пока он наблюдал, как Дионис колдует, надевая на его на палец новый цветок. Бири уже понимал, что если этот парень что-то придумал, то делает это вдохновенно и преданно, не отступая ни на шаг в сторону. Он знал, что это всего лишь цветок, но это уже второй раз, когда Дионис надевал его ему на палец и Герберт ощущал, как что-то внутри него клянётся в верности, даже если сам он этого не произносит. Когда сам Бири колдовал из-за кулис над сценой, это всегда была красивая магия, объёмная. По сцене бродили тени, зажигались и гасли свечи, могло разгореться пламя или половина зала покрыться коркой льда. Но всё это были иллюзорные образы, которые увлекали профессора. А вот смотреть, как другой волшебник без палочки творит настоящее, материальное, было удовольствием иного рода. Более настоящим. Травник нежно гладит живое кольцо и потом обращает взгляд на Диониса, а своё внимание на его слова. В них то, что глаза его разглядели ещё на пороге, но тщательно избегали из соображений приличия или каких-то там ещё. Но когда путь наивной слепоты отрезан, взгляд мужчины начинает скользить быстрее, ни на чём особенно не сосредотачиваясь. И вот несколько деталей: это очевидно его рубашка, которую Дио забрал с собой с их первого свидания неделю назад. Кроме того, тот очевидно дал понять, что кроме рабочего комбинезона, на этом бесстыдном молодом теле в его саду сегодня больше ничего надето не будет.

Бири слега прикрывает глаза и считает до трёх про себя, чтобы немного успокоить шевеления в районе ширинки его собственных штанов. И пусть этот бесхитростный жест был слишком очевидным для понимания, Герберт его не скрывал.

— я вижу, ты подготовился, — одобрительно сообщает Бири, а потом с небольшой усмешкой добавляет чуть тише, отчего сцена между ними становится сразу более интимной, — чтобы стать самым бесстыдным садовником в истории

Голос травника звучит игриво, когда он поглаживает ветви дикой смородины, которые разрослись повсюду и очень мешали ходить. Он не продолжил сразу — слишком многое одновременно гудело в груди и внизу живота. Он просто смотрел, как Дионис уходит вперёд, легко, будто всегда жил в этом саду, будто здесь его место.

— Конечно, удобрим, — наконец выдохнул Герберт, — и обрежем нижние ветви, которые мешаются. И — да — я нашёл старую краску для стволов. Я схожу проверить, не загустела ли.

Он говорил, чтобы не молчать, чтобы не уронить себя в ту яму, куда его с лёгкостью сталкивало это на мне только этот костюм. Он огляделся: корзина с инструментами, перчатки, лопата. Всё нужное, всё по плану. Но всё рушится, как только Дионис оказывается в пределах вытянутой руки.

— Ты правда всё это читал? — спросил он, склонившись ближе, пока тот смотрел на кору, — о завязях, удобрениях… Или ты просто играешь в хорошего помощника, чтобы меня окончательно свести с ума?

Едва ли для этого потребуется игра в садовника в его саду. Игра, слишком правдоподобная. Не стоило забывать, что Дженкинс актер и певец. Быть центром собственной сцены его призвание. Их уж эта сцена слишком хороша, чтобы не обратить на неё внимание. Он не дожидается ответа. Ловит пальцы, покрытые кислыми брызгами яблочного сока, и тянет их к губам — проводит языком, целует их, как будто это святое причастие, которое ему положено за все эти дни ожидания. Он хочет схватить его прямо здесь, не дожидаясь, пока тот снова изобразит безмятежного ученика садоводства. Хочет зашептать: ты же знаешь, зачем пришёл, не мучай меня, Дионис, но вместо этого говорит только (но и без того откровенное):

— Это кольцо пахнет летом, — шепчет он неподалеку от губ Диониса, — и я ни к чему не был готов меньше, чем к тебе в этом комбинезоне.

Он не целует его, не трогает и несколько секунд ещё остается в их общем, одном на двоих пространстве, а потом отступает. Со слишком очевидно горящими глазами. Он был очевидно и сам как та яблоня, только чувствительнее: реагирует на погоду, настроение, интонацию и, к тому же, неожиданно сильно цветёт при касании. С этими мыслями он оставляет Дио с работой, чтобы проверить, как там краска. Вроде бы должен был уйти на какое-то время, но возвращается быстро, нетерпеливо: в одной руке банка краски, а в другой стакан холодного лимонада. Хотя до полудня ещё было время, поднявшееся солнце начинало жарить. В руке дрожит стакан, и лимонад выплёскивается через край — капля попадает на палец, и Бири машинально облизывает его, будто возвращая вкус себе в сознание.

Но то, что он застаёт в саду, заставляет его остановиться. В первый момент он думает, что у него просто разыгралось воображение. Однако нет.

Диониса нигде нет.

Пустые перчатки валяются у дерева. На скамье — рубашка (та самая, его, которую Дио всё это время не отдавал). Бири замирает. Оглядывается по сторонам — никакого хруста травы, никакого шороха шагов. Даже магическая тишина, та самая, особенная, что возникает, когда кто-то применяет заклинание исчезновения — или маскировки — отсутствует.

— Дионис? — растерянно переспрашивает Герберт у тишины сада. Он ставит краску на землю у яблони, и со стаканом лимонада отправляется на поиски. Надо сказать, у Бири не такой большой сад, чтобы в нём можно было бы заблудиться. Так что, казалось бы, беспокоиться не стоит. Но сад был довольно заросшим. А ещё в нём росли волшебные растения и ядовитые культуры. Неподготовленному человеку без носков не стоило трогать всё подряд вокруг здесь, а ведь Бири по беспечности своей даже не предупредил! Вот дурак!

— Дио, — зовет он ещё раз, чуть громче, отбиваясь от вьюна, обвившегося вокруг старой липы и свисавшего вниз на манер лиан, только послабже, — Дионис?!

Его голос терялся в листве, и тревога внутри начала нарастать волной — знакомой, липкой, совершенно нежелательной. Он знал, что с Дионисом всегда шёл в комплекте элемент непредсказуемости, но... Он находит его внезапно — за небольшим изгибом тропы, в густой тени под старой сливой, куда свет почти не проникал. Дионис сидел на корточках, спиной к нему. Он обернулся и взгляд его был совсем другим, не как раньше, не как буквально десять минут назад. он наклонился и нехотя положил руку на плечо парня. Тот обернулся медленно, нехотя, и когда это произошло, Герберт вздрогнул и очнулся. С глухим стуком упала несчастная башка краски. Дионис — другой, совершенно реальный Дионис стоял перед ним и смотреть на Герберта в недоумении

— У меня было...видение? — голос его звучит удивленно, скорее изумленно, — или как они выглядят. Ничего не понимаю, я же не схожу с ума?

— Верно, — отвечает он прежде, чем уйти за краской. Может быть, раньше он просто промолчал бы или не придал значения этим словам, но с тех пор, как они стали сближаться, у Герберта появилось небольшое понимание того, как певец видит этот мир, и ответы были важны, даже если самому Бири казалось, что не очень. Пока он ходил в дом, он всю дорогу думал об этом цветке кориандра на пальце и думал, что понимает, как любители трав много лет назад придумали ему значение. Горьковатый привкус порошка кориандра в блюдах действительно мог немного разжечь язык. К тому же фанаты нетрадиционных трактовок считали приправку кориандра природным афродизиаком. Вот почему его так часто добавляют в блюда для романтического ужина, а также, пожалуй, домохозяйки любят его добавлять в пироги, которые готовят, чтобы порадовать своих мужей. В яблочный пирог, например, отлично ложится щепотка кориандра.

А потом это ужасное видение, в котором, если прислушаться к себе, не было ничего плохого или трагичного, только вот у Герберта никогда не было склонностей к прорицательству, поэтому прорезавшийся псевдодар слегка напугал его своим присутствием. Ясно было, что видение кто-то послал, но теперь хотелось бы знать, кто именно и зачем. Он хватается взглядом за улыбающегося Диониса, который очевидно был более спокойным, и удерживается в моменте его глазами. Он берет его за руку осторожно, ещё не уверенный, что этот Дженкинс настоящий. А потом стискивает его ладонь крепче, не желая отпускать.

— Я видел тебя, — хмурится травник, весь в своих мыслях, — старше, ты сидел спиной ко мне и что-то искал в корнях, — он махнул свободной рукой, второй продолжая удерживать ладонь певца с какой-то не утихшей паникой, — а потом я положил руку тебе на плечо, ты обернулся и...

Он выдохнул, больше всего на свете желая притянуть к себе Диониса за лямки комбинезона, но и страшась этого, поэтому не делая.

— И у тебя было совсем другой лицо и взгляд, словно ты был вовсе и не ты. И будто я здесь чужой, — мужчина не знал, как объяснить точнее, что именно его напугало, поэтому замолчал, немного растерянно. Они садятся рядом с яблоней на корточки и Бири склоняется над руной. Руна. Опять. Только этого не хватало. Может, действительно стоило бы следить за садом более тщательно, чтобы знать, что тут такое спрятано. Его губы шевелятся, но ничего не произносят сразу. Дионис водит его рукой над меткой, и яблоня начинает вести себя, как живая. Герберт не до конца, но кое-что понимает.

— Не совсем, — произносит он медленно, — я слышал о таком. Наверное, это она. Древняя магия, охраняющая природу на определенной местности. Вряд ли сад хочется тебя убить... скорее изгнать.

Это утешало только тем, что опасность была не смертельной. Герберт, осознавая это, даже не улыбнулся. Эти руны, хотел бы он их никогда не знать. Ему больно смотреть, что Дионис смеется не от радости. И пока тот встает на ноги, Герберт, наоборот, садится на землю. Рядом.

— По крайней мере, я уверен, что он ничего не сделает с тобой, пока я буду находиться рядом, — о злобных ветках, царапающих горло Диониса в том видении, Бири умолчал. мог ли сад догадываться или каким-то образом понимать, что парень певец, и именно его горло имеет значение? этого травник уже не знал, но узнать предстоит. даже если очень не хочется опять копаться в рунах, — значит, теперь я не отхожу от тебя ни на шаг, пока ты здесь

Он смотрит, с каким остервенением Дионис принимается за работу, думает, что тот, возможно, намеревается уничтожить сад. Или думает о нём со злостью. И это Герберта немного пугает тоже. Потому что ну если честно, он любил все эти гребаные травки, кустики и деревья, даже если не имел возможности как следует и регулярно ими заниматься. Он смотрит, как руки Диониса орудуют кистью, покрывая ствол старой яблони ровным слоем густой краски, замечает, что это у него выходит обманчиво легко, будто всю жизнь он этим занимался, хотя на самом деле, в процессе вены на его руках проступают отчетливее. Герберт жалеет, что не взял с собой свои записи, чтобы работать, пока трудится Дженкинс, но потом решает: не сегодня. Лишний раз отходить от него после необычной и пугающей находки не хочется, влезать со своими советами он тоже не хочет. Особенно до тех пор, пока видит, что у Диониса получается хорошо и без его ценных советов. Если он начнет вместо сорняков выдергивать траву или что-то ещё похуже сделает, то Бири вмешается. Всего каких-то пол часа и яблоня красотка, стоит готовая ко всему. Бири придирчиво оглядывает ветки и корни, а потом смотрит на Дио насмешливо, но вместе с тем нежно. Держась за мысль, как ему повезло. И, может даже, несколько сотен лет стоили того, чтобы Дионис появился в его жизни.

— Хорошая работа, — говорит Бири медленно, но в мыслях он говорит другое. Он кусает себя за щеку изнутри, чтобы удержать слова во рту, как конфету, которую не хочется выплевывать, потому что она слишком сладкая, — мистер Дженкинс, кажется, вы прирожденный садовник.

Говорит он вроде бы ровно и спокойно, но на словах прирожденный, в его голос проникают игривые нотки, да и глаза Герберта светятся совсем не по-профессорски. Он в который раз удивляется, что не помнит Диониса из школы. Но вместе с тем находит хорошим знаком то, что его не интересовал малолетний пацан, в то время как он сам был уже взрослым мужиком. Это было бы, если подумать, очень и очень плохо, если бы он так взглянул на него лет десять назад. В голове Бири крутится какой-то вопрос. Он наклоняет головы на бок и всё-таки спрашивает. Потому что ответа не знает.

— Сколько тебе лет? — мысленно он выделяет между ними лет пятнадцать разницы, что уже безумно много для того, с кем так хочется целоваться. Может к черту его этот шалфей. Он уже у себя в голове снимал этот развратный комбинезон и облизывал эту частично выставленную напоказ грудь, что блестела на солнце, как будто была бриллиантовой. А то, что волосы у Диониса на груди завивались местами в какие-то невыразимые колечки мужчина находил чем-то вроде отчаянного сигнала тела по его призыву. На него хотелось молиться, как на статую греческого бога, и он сидел перед ним по-турецки, что вообще-то было почти как на коленях, если честно. И хорошо, что они были друг к другу вплотную. Вообще-то вряд ли Дионис вёл себя так, чтобы выставлять себя ему напоказ, но Герберту казалось, что даже эти маленькие капельки пота, выступающие на теле Дженкинса — признак того, что он пытается его соблазнить. Его, если честно, соблазненного даже больше, чем всецело. Герберт задумчиво пощипывает траву рядом со своим коленом, изредка поглядывая на застежку от комбинезона и размышляя о том, что, кажется, никакие брюки на свете не способны будут скрыть то, как он возбужден рядом с этим парнем. И как бы он ни делал вид, что он держит себя в руках, тому всё вполне очевидно, стоит только бросить хотя бы один взгляд на его ширинку.

— Как тебе нравится, чтобы я тебя называл? — задает он вопрос, прежде чем они переберутся к грядке с роскошным шалфеем, в которую теперь хотелось только упасть и затащит туда Диониса. И в голосе его звучало примерно следующее: как тебя нравится, чтобы я тебя называл во время секса, — и во сколько поцелуев мы оценим это дерево?

Его голос почти как у говорящего кота, нализавшегося из банки сметаны, когда он поднимается на ноги, приближаясь к своему садовнику.

— Боюсь не доплатить, так что назови свою цену, — вообще-то на глаз невооруженным взглядом видно, что Герберт готов уже порядочно так переплачивать и мысленно давно шарит довольно проворно по любимому телу.