Герберт мог бы поклясться, что не волновался так с момента собственного выпускного. Причем особенного трепета к галстукам-бабочкам он не испытывал и надевал их на все премьеры. Все сотрудники театры привыкли видеть его красиво одетым на каждый новый спектакль, к которому он имел какое-то отношение, так что сегодня он не выделялся в толпе как-то особенно. Магия декораций была как отдельное облако, отрепетирована и добавлена в спектакль, за ней присматривал Легаси, а профессор сегодня следил за происходящим из зала. Причем ему не хотелось садиться в первый ряд, он планировал сесть где-нибудь в конце, чтобы потом незаметно ускользнуть и встретить всю труппу после спектакля за сценой, и вместе со всеми пройти в зал для банкета, который для них забронирован был на вечер. Словом, в первом ряду он оказался случайно, его туда подкинула Гардерия, и Бири не смог побороть ей настойчивость, поэтому теперь испытывал некоторый дискомфорт. Первый ряд в В.А.Д.И. располагался так близко к сцене, что мужчине, который не любил находиться в центре внимания, но умел порядочно так преувеличивать, казалось, что он и сам уже расположился на сцене в свете софитов и когда поднялся занавес, он замер, едва дыша.

Дионис появился в сцене не сразу, но Бири заранее чувствовал его приближение — по напряжению сцены, по особенной пластике партнёров, которые готовили почву для его выхода, как будто сам воздух знал, что сейчас придёт кто-то, кто умеет его пронзить. И когда он вышел — Бири ощутил это буквально физически, словно тёплая волна накрыла его грудь, потянула дыхание. Он был великолепен. Не то чтобы Герберт не знал этого заранее. Он видел репетиции, помогал, разбирал текст вместе с ним. Но сейчас — когда Дионис стоял под софитами, одетый в тот самый костюм, из-за которого им пришлось ругаться с художницей по костюмам, когда на его лице играл свет, мягко скользящий по скулам, и глаза были полны этого бездонного, опасного шарма — сейчас он был другим. Он был невозможным. Герберт поймал себя на том, что не отрывает взгляда. Следил за каждой линией его тела, за каждым движением пальцев, за тенью, что ложилась на шею от наклона головы. Следил за декорациями тоже, пытаясь отвлечься, выискивая глазами, не сбилась ли проекция в дальней арке, не съехала ли иллюзия занавеса, но всё это было не более чем оправдание, иллюзия контроля.

Когда пришла сцена с главной героиней, Герберт уже сдался. Он больше не боролся с тем, чтобы смотреть. Он заранее знал, что поцелуй будет, сам наставил, что он должен быть живым, смелым, чтобы зритель поверил, но когда он впервые на это настаивал, он ещё не знал, как многие изменится с тех пор. Когда это случилось — на сцене, в живую, в зале, где всё вибрировало от напряжения — Бири почувствовал, как у него сжались пальцы на колене, а сердце словно опрокинулось внутрь грудной клетки. Он даже не сразу понял, как дёрнуло его внизу живота. Глупо. Нервно. Совершенно неуместно. Он оторвал взгляд от сцены, уткнулся в свои руки, только чтобы заметить, как теребит кольцо на мизинце — тонкий ободок белого клевера, хрупкий и нежный. Пальцы крутили его механически, с той же лёгкой одержимостью, с какой хотелось вскочить и уйти, а вместо этого — остаться, досмотреть, утонуть в каждой гримасе Диониса. Смотреть, как он целуется с кем-то другим, даже не по-настоящему, оказалось очень больно. Чудовище ревности подняло свою мерзкую голову и уставилось на сцену изнутри Герберта, его глазами. Полными ярости, ненависти и капитулирующей любви. Мужчина выпрямился и поймал себя на том, что напряжение, осевшее внизу живота, не рассеивается, а наоборот, пульсирует. Это было неловко и смешно. Немного мерзко, немного сладко. Тело снова отказывалось быть простым инструментом воли. Даже злость не мешала испытывать возбуждение о того, как же он красив.

Когда в зале объявили антракт, он выдохнул слишком резко, словно вырвался из воды, и, не глядя ни на кого, поднялся со своего места. Зал ожил, публика шевельнулась, но он двигался быстро, целенаправленно, почти спасаясь бегством. Он знал, куда идёт, поправляя бабочку на шее, будто она слишком его душила. Фойе встретило его прохладой, и он направился к цветочному буфету, который выставляли на каждую премьеру. Не то чтобы Дионису нужны были эти цветы — но Герберт вдруг почувствовал, что ему самому отчаянно нужно их купить. Держать в руках. Вспомнить, как это — вручать кому-то благодарность не словом, а жестом. Он хотел сделать это, просто потому что не знал, что ещё может отдать эту импульсивному, яркому, отчаянному человеку — в приложение к себе самому, который итак уже был полностью и безраздельно — его. Он выбирал долго. Перебирал стебли, ловил себя на том, что пальцы дрожат чуть больше, чем хотелось бы, и невольно теребил клеверовое кольцо снова, восхищаясь долговечности живой магии. Цветы не решали ничего. Они были только лишь отчаянным, горячим жестом его чувств, избыточным по своей натуре, замещающим невозможность выразить всё вместе из своей души как-то иначе.

Второй акт прошел как-то проще, легче, и уже выскальзывая из зала, он испытывал волнительный трепет от того, что сейчас снова его увидит, почувствует его запах, сойдет с привычной осевой рельсы собственного спокойствия. Он пробирается среди других людей, всем кивает и улыбается, находит их вместе, потому что они главные звезды и теперь весь вечер буду ходить вместе для колдокамер. Он ревнует безумно, как будто у него что-то отняли, но улыбается, подходит, легко обнимает её и поздравляет. А потом, обманчиво легко, также как и её, обнимает Диониса. Его рука слегка касается его шеи сзади по линии роста волос, сердце бешено стучит в груди, так сильно, что он точно может слышать это тоже. как набат. Он тихо говорит ему прямо в ухо, чтобы только он смог это расслышать:

— Ты был великолепен. Хочу тебя всего, — и отстраняется, оставляя в его руках помятый букет, осторожно и неуловимо быстро, чтобы не привлекать к жесту внимания больше, чем он того заслуживает. И когда они расходятся, смотрит ему в глаза таким горящим взглядом, что его скрыть практически невозможно. Ярко улыбаясь он делает вид, что оглядывает зал и вот во что он совершенно не ожидает вляпаться сегодня, так это в полные, как ему кажется, недоумения глаза Кейси Фортескью, который смотрит на него через весь зал и вроде бы направляется в его сторону. Вот после этого паническое беспокойство, которое вроде бы отступило внутри, когда всё прошло успешно на премьере, снова заливается прямо внутрь. Медленными глотками раскаленного железа прямо в рот.

У Ричарда есть свои планы на этот вечер, и он совершенно не пытается впихивать в них Ноэлль или просачиваться в её планы. Они приходят вместе, и он хорошо, с иголочки одет, так безупречно, что можно было бы счесть его образцом дисциплинированного чистокровного волшебника, да только вот под пиджаком у него нет рубашки, и все это замечают. Он знает, что дочка Минчумов никогда не попрекнет его этим своеволием, ей самой в целом чужды вылизанные ритуалы, сладкие истории верности и чопорности, она яркая, не подвластная ритмам времени, она опережает всех на этом вечере, её образ эффектнее, чем уместно просто на премьеру. Они свободно расходятся в разные стороны, он лишь одаривает её горячим взглядом обладания напоследок и берет с подноса бокал прямо под носом Эммануэля, её брата, не так давно вернувшегося, как Ричи понял, из рехаба, и не очень-то хорошо державшегося рядом с алкоголем. Тот весь вечер будет ходит за сестрой, как побитый щенок, связанный кровными узами и за что-то — Ричард знал — доверчиво ей благодарный.

Первым бокалом Пиккери закидывается щедро и сразу, а потом делает долгу паузу, чтобы красиво, ровно, без спешки, осмотреть весь зал. Да, он всё-таки припёрся на премьеру, на которой, как Дженкинс и предсказывал, ему было невыносимо скучно, так что во втором акте он вышел и не вернулся обратно, не увидев всего триумфа актёров. Но главное он знал: брат был на высоте. Даже издали было видно, как его глаза сияют эйфорией, когда его поздравляют. Он ни на минуту не отлипает от своей партнерши по спектаклю, и Ричи невольно усмехается, представляя, как, наверное, этому его профессору хочется задушить ту девчонку на месте. Судя по тому, как они убивали Ричарда своими телесными сдвигами каждый понедельник на пролет, мужчина этот был весьма темпераментным и Пиккери подозревал, что Дионис соврал ему по поводу того, что секс для того в новинку. Ричи по себе знал, что невозможно будучи тактильным удержаться от прикосновений. Он мог поклясться, что если не потрогает, не обнимет или не потрахается с кем-то хотя бы раз за пару недель, то он спустится в маггловскую подземку и просто начнет там щупать всех подряд за причинные места. Так что этот Бири явно что-то скрывал от брата, и однажды Дио об этом узнает. Пока что же Ричи просто сдался и объявил понедельники выходными и для себя.

Вдруг он чувствует, как его братец возбуждается, и тут же возвращается взглядом к нему, чтобы посмотреть на эту сцену. И на этого чудо-мужчину, который крышу Дженкинсу сносит. Может, и правда, хорош? Несмотря на то, что они с его братом трахаются почти как кролики, Ричи ожидал увидеть кого-то в монашеской рясе, но костюм оказывается самым обычным, уместным, с белой рубашкой и галстуком-бабочкой. В руке мужчины зажат неприлично огромный белоснежный букет, о размерах которого непременно будут шептаться фанатки Дио, с которого сыплются на пол маленькие соцветия, но этого он даже не замечает. Ричард чувствует дрожащее прикосновение к шее, стук сердца у своей груди, обжигающий жар дыхания к уху. Он поражен, какое краткое это мгновение для них двоих, но как много профессор за это время успевает выразить. Дионису всё это отчаянно нравится, чёрт бы его побрал, и Ричи немного жалеет, что не взял брюки посвободнее, как предложила Ноэлль. Она-то намекала на то, что он будет прижиматься к ней, но тьфу, была права на сто процентов.

Теперь можно было и самому подойти поздороваться. Не то чтобы он нарывался на знакомство. Но да, нарывался. Он идёт через зал, быстро лавируя между гостями и официантами с серебряными подносами. Подхватывает на ходу какую-то закуску и отправляет её в рот. Мм, а вкусно. И когда до брата остается всего три кратких шага, Пиккери вдруг замечает, как меняется ситуация, он ощущает в ладони очередной рукопожатие, которым наградили Диониса, но видит вдруг, кто именно его удостоил им, и закусывает губу. Решение проходит мгновенно: он может повести себя несносно, это сейчас даже классно будет. Он прыгает брату на спину и спиной же своей ощущает на себе собственную тяжесть. Из него выбивает дух, и он задушено хрипит поздравления, при этом глядя горящим взглядом не на Бири, на которого ему так интересно было взглянуть, и не на оказавшуюся рядом Ноэлль, с которой они случайно сработали как команда по спасению Диониса, а прямо на Кейси, своего учителя. Глаза впиваются в переносицу яростно, почти грубо, парень позволяет своей невесте увести брата, и буквально насильно, когда его не просили, втискивает свою руку в ладонь Фортескью вместо исчезнувшей ладони Дио. Сжимает её крепко, так что брат может ощутить как он это делает, удаляясь от их новой дружной компании.

— Какой сюрприз, какая встреча, —  проговаривает он елейным голосом, не сводя мужчины глаз и пытаясь понять, что же это такое он сейчас чувствует. И сердце не забилось. Не кольнуло в груди. Не ёкнуло. Не шевельнулось в штанах. Только какое-то шипение в голове, бесполезный шум, будто сознание отделяется, — давно не виделись, Кейси, —  выделяет он каждую букву в его имени, давая понять, что тот ничуть не изменился. стоп, что? а зачем ему хочется, чтобы тот это понял? — как жизнь, как жена, как спится по ночам?

Он отпускает его рукопожатие, почти бросает и переводит взгляд на Герберта, который никуда не делся и, пока Ноэлль уводила злющего и паникующего Диониса, всё это время пялился, чёрт побери, на Фортескью, как удав на кролика. Ричи это не понравилось, и он не стал разбираться, почему. Он обещал не лезть, не пытаться что-то узнать, не знакомиться в мужиком брата, пока те оба не будут готовы, но прямо сейчас ничего ему другого уже не осталось.

— А вы, должно быть, профессор Бири, — тот отвлекается и Рич пожимает и его неуверенную, растерянную ладонь, — преподаете в ВАДИ сценографию. А я Ричард, — он говорит это и смотрит в глаза, уводя прочь эти прожекторы от Фортескью на себя, — Пиккери, — он не говорит Селвин, хотя возможно уже имеет на это право, — Брат Диониса. Ваша постановка сцены с бабочками выше всяких похвал, мистер Бири, вам тоже за неё кто-то должен был подарить...букет.

Он как будто ставит точку словами в конце предложения, не сводя взгляда с лица профессора. Пожалуй, он был хорош собой, но не во вкусе Ричарда, слишком зажатый и, мерлин и моргана, он оказался старше, чем Пиккери ожидал. Они могли бы решать деловые вопросики и ходить в сигарные клубы с Чезаре, пожалуй. Он был явно старше Кейси и, да, намного старше его, Ричарда, младшего братика. Теперь в то, что мужчина был фактически девственником и не умел целоваться до знакомства с братом, казалось ему просто абсурдом.

Аполлон пришёл один. Никого не предупредил, но Ноэлль точно о нём знала. Она теперь не могла не знать о чём-то связанным с его персоной. Она его спасла и теперь контролировала, чтобы он не провалился. Минчум сел в последнем ряду зала тна свободное место, в рубашке с накрахмаленным воротником, с прямой спиной и неподвижным взглядом. Он не аплодировал, не смеялся, не реагировал. Только смотрел. Цепко. Жёстко. Почти с яростью. На сцену он не обращал внимания — по крайней мере, не сразу. Всё его внимание было приковано к двум силуэтам в третьем ряду. Ноэлль. И он.

Ричард.

Парень сидел расслабленно, как у себя дома. Что-то шептал Ноэлль на ухо, улыбался. Аполлон хотел прожечь его насквозь. Он представлял, как сосредоточит взгляд и добьётся, чтобы у того зашевелилась кожа на затылке, чтобы он обернулся и — не увидел его. Только почувствовал. Он не имел права сидеть рядом с ней. Не имел права касаться её локтя. Не имел права дышать тем же воздухом. Этот чертов самозванец, считающий, что он может жениться на его сестре. Он ещё пожалеет об этом своём решении, и Аппо об этом позаботится.

Когда тот зевнул — демонстративно, в антракте, Аполлон почувствовал какое-то дикое, звериное удовлетворение. Ему было скучно? Прекрасно. Пусть уходит. Пусть катится. И когда Ричард встал, лениво протянув что-то Ноэлль, и ушёл в фойе, Аполлон поднялся тоже. Неспешно, не глядя по сторонам. Просто прошёл и сел рядом с ней, на только что опустевшее место.

— Он утомился? — спросил ровно — Ты уверена в этом замужестве? Кажется ему скучно ровно то, что ты находишь безумно интересным, разве это хорошее начало для брака?

Она закатила глаза. Слишком устало, чтобы спорить, и слишком мягко, чтобы обидеться.

— Мы вообще это не обсуждаем, — отозвался он, — Но это не значит, что всё в порядке.

Она хотела что-то сказать, но не стала. Просто выпрямилась. Он смотрел на её профиль и вдруг подумал, что она всегда была слишком красивая, чтобы быть спокойной. Такие люди либо горят, либо сгорают. А этот парень... он сгорит вместе с ней. Или подожжёт сам. Подожжет то, что не смог сжечь Гринграсс. Обидно как-то. Когда второй акт заканчивается, он подает ей руку: идешь?

На банкете Аполлон держался как гость. Вежливый, немногословный, остроумный, если того требовали. Но стоило Ричарду отойти — за напитком, за цветами, в туалет, куда угодно — Аполлон тут же оказывался рядом с Ноэлль. Как привязанный. Как сторожевой пёс. Как тень, которой не должно быть, но которая всё равно неизбежно рядом.

Он не вмешивался в разговоры. Только стоял. Пялился. Временами его одолевала икота, и он пил воду. Алкоголь ему теперь нельзя было. И это ужасно раздражало. Держаться не было сил и мотивации. Иногда он касался ее локтя. Иногда чуть склонялся, будто хочет что-то сказать, но не говорил. Смотрел, как кто-то зовет, прислушивался к беседам, и не отпускал взгляд. А когда она поворачивалась — он уже там. Уже рядом. Уже готов снова перехватить её внимание. Удостовериться, что никто другой не держит её за руку. Что этот Пиккери не сказал чего-то, что нужно было бы остановить. Что она всё ещё в порядке. Что она всё ещё не показывает, что считает его слабым.

Он видел Диониса, но не подошёл поздороваться. Позже. Пока что только смотреть. Он видел, как все собираются в центре зала и красивый, сияющий Герберт, вручает его другу букет, наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Глаза Дио наполняются светом. Ну надо же, вот это да. Кажется, они безумно счастливы. И ему немного даже хочется это испортить. Не для Дио. За него он рад. Просто он ещё и ужасно зол сам по себе, невозможность пить ужасно раздражает. Потом там происходит какая-то катастрофа или типа того, и Ноэлль уводит Дженкинса из толы за собой. Изобразив усилие, Эммануэль отправляется туда. Сегодня он не Аполлон, не имеет отношения к сцене, не пользуется псевдонимом. Сегодня он Минчум и все в этом зале знают его имя. А он бы этого не хотел, если честно. Они встречаются на пол пути, где сестра уже знакомит его друга с кем-то. Ну ничего, он подождет, теперь — не гордый. Трудно оставаться тем, кем был, если два месяца тебя жестко полоскало и обливало зельями, заклинаниями и прочей дрянью под присмотром целителей. По их мнению он теперь бодр и здоров как огурчик. По мнению Аппо — он самую малость уже умер.

— Привет, — он со стаканом воды и Дио, который отчаянно провожает взглядом своего парня, которого за плечи обнимает декан Хаффлпаффа, — мои поздравления, ты был хорош и правда заслужил всё это.

Но Дионис если и видит его, то смотрит в сторону. Аппо сжимает зубы. Никаких скандалов. Он спокоен, он спокоен. Он обещал без драм, без драк. Это его первый выход в свет.

— Эта последняя сцена выбивалась из общей картины. Ты её на месте переделал? Довольно...романтично получилось.

Он смотрит в глаза другу, пытаясь оценить, есть там что-то от дружбы. Но видит, что Дио капец как зол, хоть в этот раз и не на него.

— Если ты прожжешь в них дырку, легче тебе не станет, — он оборачивается, смотрит внимательнее. Чёртов Пиккери тоже в объятиях профессора Фортескью. Это ещё какого хуя, простите? — Какого...? говорит он и вслух, но не договаривает. Нужно за что-то держаться. За данное слово, например.

Он не сразу понял, что Кейси подошёл к нему первым. Зал шумел, воздух был напоён ароматами духов, вина и старых пыльных кресел, а он всё ещё стоял под впечатлением от сцены, от последнего взгляда Диониса — того самого, который бил точно туда, в грудь. В этой любви у них не будет финала, Герберт мог поклясться, что Дионис намекает, что они увидятся сегодня, но позже. Но Бири не успевает ему ответить: да, когда ножом проворачиваются все последующие события, и он оказывается прямо в эпицентре, хотя и не хочет. Вот уже Кейси жмёт руку Дионису, а от этого у Герберта то ли руку сводит, то ли лицо. Такой он снова вежливый, спокойный и добродушный. Кейси. Привычный, немного усталый, спокойный, как будто это обычный вечер. Как будто не стоило ничего забывать, вспоминать, отгораживать. Он даже не подозревает, что оказаться в его объятиях на глазах у Диониса именно в этот вечер было хуже, чем прыгнуть в пасть ко льву. Когда он отстраняется, Герберт вежливо улыбается, стараясь не подавать вида, а руку Кейси уже трясет какой-то молодой мужчина, едва слезший со спины Диониса, куда он запрыгнул просто с диким криком. И вот — голос. Всё, чего он боялся. Всё, что знал и не хотел думать. Мужчина с американским выговором, с лицом, которое хочется запомнить, и с глазами, которые хочется забыть. Мужчина знает Кейси и неожиданно знает Бири. Когда он представляется, что-то становится на свои места. Имя, лицо, статус, намек. Он похож на смутные намеки о его персоне, которые Герберт успел за несколько месяцев из Диониса выхватить. Судя по всему знакомство пошло не по плану. Он улыбается Ноэлль, которая уводит Диониса, чтобы ещё поработать, улыбается Ричарду. Он успевает только сказать:

— Удачи, — Дио, которого уводила Ноэлль и неприязненно взглянуть на Аполлона, с которым они подрались несколько месяцев назад. Выглядел он неважно, Бири даже смутно ему посочувствовал. Он хочет что-то сказать оставшимся присутствующим, но открывает рот и замирает в изумлении, когда разговаривать друг с другом начинают Пиккери и Фортескью. Ничего не должно было болеть. Он чуть помедлил. Он редко слышал свою фамилию из уст чужаков. А тут — какое-то неясное напряжение, будто человек перед ним знал о нём больше, чем положено. Он снова собирался ответить, но Кейси уже оказался между ними.

— герберт, это же ричи, помнишь, я рассказывал. мой единственный ученик.

Он рассмеялся, но Герберт в этот момент уже не слышал ни смеха, ни зала. В голове, как заноза, застряла фраза. Он вспомнил поезд. Вспомнил рассказ Фортескью. Вспомнил, как тот описывал — не без замешательства — какого-то подростка, который однажды попытался его поцеловать. Он был талантлив, но слишком чувствителен. Вот он, этот мальчик. Вырос. Изменился. Стоит сейчас перед ним, в костюме, с резкой улыбкой, с сильной спиной. И, судя по выражению лица, ненавидит Кейси так отчаянно и зло, что об это можно обжечься. Но Фортескью в своей легкой манере не замечает. Герберт отвернулся первым. Потому что внезапно почувствовал, как в груди стянулось чем-то ледяным и глупым. Он слишком хорошо помнил все детали этой старой истории. А теперь видел и её лицо. И это лицо ревновало. И, к сожалению, вопреки всем своим желаниям, Герберт всё ещё ревновал тоже. Да, их с Дионисом связывало много и, он надеялся, свяжет гораздо больше в будущем. Более родное, длительное и постоянное, чем эта их одержимость друг другом, бередящая души и тела, но Кейси... Фортескью столько лет был центральной фигурой его вселенной, что не вылетел с первых мест по пинку. И с мысленных, и физически. Дружба длиною столько лет не могла закончиться вот так, в одночасье, из-за признания во влюбленности одного к другому. Кейси выглядел как обычно. Только беспокойно иногда искал племянника по залу. Не удивительно, ведь все в их маленьком кругу уже знали: его лучший друг Бэмби не так давно погиб во время праздника. Теперь они с Кейси почти не виделись и то, что младший Фортескью сейчас в зале, это очень значимое событие.

Этот Кейси всё болтает с ним и болтает, Герберт не может ни на чём сосредоточиться, да его рука давит. Они уходят следом за Фортескью, желающим обсудить с ними побольше интересного и вскоре оказываются у бара с рюмками в руке. Герберт напоминает себе, что ему нельзя напиваться, потому что он хочет успеть найти Дио и шепнуть, что ждёт его дома вечером, и шепнуть это относительно трезвым. Ведь у них есть уговор: либо они оба трезвые, либо они оба пьяные, иначе они не занимаются сексом, ни в какой форме. Хотя и оба пьянили друга друга больше, чем это может сделать хорошее вино. Только одно табу, за которое они крепко держатся. Ах да, и никаких удушений больше по возможности. К счастью, Ричард с Кейси уже о чём-то болтают, поэтому не очень заметно, как он отвлекается, оглядывая зал и исподтишка наблюдая, как там Кейси снова с кем-то знакомится. Он уже был в каком-то украшении. Отсюда не разглядеть, но брошь сияла как целая россыпь бриллиантов, ничуть не уступая тем, что были надеты на Ноэлль. Немного приглядевшись, Герберт замечает в петличках воротника на пиджака Ричарда, надетого ан его голое тело, два крупных бриллианта. И перстень на пальце ему под стать. Так он достаточно богат?

— о, да это было совсем не сложно, это была долгоиграющая магия, — отвечает он наконец, когда Кейси уже в третий раз его хвалит за декорации и становится неприлично вообще молчать, — мне было необязательно сидеть в первом ряду, но меня туда усадили, так что я так и просидел весь спектакль. Он великолепен, правда? — Герберт говорит как будто о спектакле, но по факту только о Дионисе. Ричард, наливающий себе вторую рюмку ликера, хмыкает выразительно.

— Любовь прекрасное чувство, правда, мистер Бири? — обращается мужчина к нему и слегка звякает своим бокалом о его бокал, а потом легко переходит в таким же жестом к Кейси, но делает его более выразительным и пристально смотрит Фортескью, объявляя более вкрадчиво, — за неё стоит выпить, — через краткую паузу добавляет быстро, как точку, припечатывая Кейси этим, — до дна.

Герберт понимает, что у него нет выбора, находи взглядом Диониса и, сцепившись с ним глазами, опрокидывает рюмку в себя, как ту, в саду, с ликером. Или как тот бокал вина разлитый на себя намеренно. Они тогда так смеялись, что тратят дары сада впустую, но это не мешало им чтить дары, раздеваясь. Щеки Герберта слегка порозовели.

— А где Мирабелла? — решает уточнить Герберт. Если даже Флориан оказался на этом вечере с дядей, то наверняка и супруга где-то неподалеку, — Кажется, я её не видел. Хочу поздороваться.

Он стоит так, как будто готов бежать из этой компании, чтобы здороваться, лишь бы не видеть как агрессивно настроен Пиккери и как дружелюбно Фортескью, и как же одинаково безумно это его раздражает. Несмотря на это он пытался как-то поддержать беседу. Сегодня был четверг. Завтра у него два занятия в Хогвартсе, а потом целых три выходных подряд. После премьеры у них будет немного времени передохнуть. У них у всех. Втайне он надеялся украсть Диониса на все дни, если у того нет репетиций с группой или соло, или концерта — словом, если его дива свободна, как и он.

— Ты наверное ненадолго заглянул? Завтра занятия в Хогвартсе, надо подготовиться? — может, это и выглядит как то, что он пытается от Кейси избавиться, но всё равно, это забота. В их возрасте уже стоит ложиться пораньше. Тем, кому завтра рано вставать. Он решается наконец спросить и у Ричарда то, что его волнует, — Так ты работаешь риелтором? Видимо, прибыльный бизнес?

Он смотрит ему прямо в бриллианты на костюме, столько бесстыдно сверкающие, чтобы привлечь внимание остальных гостей праздника. В это время Герберта привлекает сценка с Ноэлль и Дионисом неподалеку. зубы у Герберта скрипят, он отставляет рюмку и направляется туда, бездумно, и очень скоро оказывается рядом с ними. Он привык быть не привлекающим внимание человеком, но не ускользает от взгляда Ноэлль. Аппо, как телохранитель, преграждает ему дорогу, предупреждая, что все дружелюбные беседы после, а сейчас работа. Бири оценивает, готов ли снова подраться, да ещё и на глазах у всех. С сожалением разворачивается и возвращается к своим спутникам. Кейси выглядит удивленным. Ричард самодовольным и насмешливым.

Вечер оказывается намного интереснее любого спектакля. И сцены, сделанные без постановки, а в искреннем чувстве, завлекают Ричарда сильнее, чем мюзикл. Он всегда любил наблюдение за людьми и их страстями, интригами, так что был в полном восторге даже когда его невеста упала в объятия другого мужчины. Он следил, как её яркая помада оставляет следы на чужом воротничке, испытывая что-то среднее между ревностью и эйфорией от того, как её женские чары действуют на всех. Даже Дионис, этот монах, полностью и безраздельно влюбленный в своего Герберта, поддается и в этот момент Пиккери чувствует своего рода удовлетворение. Ему нравится, что его будущую жену желает буквально каждый мужчина в этом зале, и некоторые даже могут обманываться, что она им может принадлежать. Может, поэтому он почти без труда, по крайней мере, внешне, принял идею стать женатым человеком, потому что из всех женщин мира была одна, чьё интриганство и магическая привлекательность достигли своего пика. Она уже бывала замужем, а значит, знает, чего она хочет и в жизни, и в браке, и это означало для Ричарда только одно: эмоциональные качели, на которых они вместе с ней будут кататься, созданы с душой. даже если все вокруг говорят ему, какая она бездушная змея

Он переводит взгляд на Кейси — профессора, прямого, невозмутимого. Он делает шаг ближе. Медленно, всё также зло улыбаясь, обращается к нему, чтобы привлечь внимание:

— О, ты всё пропустил, правда, — заговаривает он снова обращаясь к Кейси, потому что видит, как Дионис подает ему отчаянные сигналы, утаскивая за собой своего любимого,  — Наверное, редко выходишь из дома?

Он берет рюмку со стола, чуть касается своей, делает крошечный глоток — и говорит уже теплее. Ричи прикасается к воротнику Фортескью, который всё оглядывался, очевидно, не понимая, куда пропал его друг. Он тянет на себя внимание медленно, как напиток из рюмки.

— Я тут уже три года. Работаю риелтором. Представь, магическое агентство, легальные сделки с недвижимостью — я почти святой. А ты всё так же преподаёшь в Хогвартсе? Разве не звали в Ильверморни? Я слышал, профессор Банни ушёл в 77-м. Жаль, ты бы отлично подошёл.

Он следит за выражением лица Кейси — внимательно, с азартом. Тянет паузу.

— Или ты так привязан к своей богадельне?

Фортескью едва заметно ёрзает. Ричард улыбается — чуть шире, чуть мягче.

— Я бы точно уехал, — продолжает он, наклоняясь чуть ближе, — Америка отличная страна, денег платят больше, ни семьи, ни обязательств... или тогда уже были?

Он ставит рюмку на стол — аккуратно, как будто собирается закончить разговор. Но вместо этого подходит ближе, берёт профессора под руку — легко, можно сказать по-дружески.

— Пошли. У меня с собой сигары. Отличные. Я тебе расскажу, как разбирался со сновидениями, когда ты внезапно отгородился от меня, закрыл сознание. Знаешь, не все так быстро отпускают.

Он ведёт Кейси медленно, не давая ему ни одного повода выскользнуть.

— Не подумай, что я жалуюсь. Но дальше мне пришлось разбираться в одиночку. Без проводника. Без того, кто говорил, что понимает, каково это — быть в чужих снах. И даже заманил в это дело одного паренька, и он сошёл с ума, не справился. То, чего ты так боялся со мной, случилось с ним. Это было печальное зрелище.

Он поднимает глаза на Кейси, и это глаза не взрослого, а того брошенного ребёнка из поезда, который когда-то хотел, чтобы его любили. Им были очарованы, с ним связаны. Понесли за него ответственность и больше никогда не бросали. Вот что бывает с детьми, которые не знают, кто они на самом деле.

И в этот момент к ним, с противоположного конца зала, начинает прорываться Аполлон. С букетом в руках — тем самым, из рук Диониса, с измятой ленточкой и следами помады на упаковке. Ноэлль что-то шептала ему в спину несколько секунд назад, и теперь Аппо двигался вперёд как гончий пёс: быстро, нервно, с выражением лица, которое обещало вмешательство. Он уже выискивал взглядом брата, но тот — исчез. И теперь его цель смещалась к Пиккери. К тому, кто остался. Ричард краем глаза замечает приближение, но не отпускает Кейси. Он ведёт его дальше — в сторону балкона или выхода в сад, куда угодно, только бы уйти.

— И кстати, — говорит он почти ласково, — почему ты не выпил за любовь?

Он смотрит пристально, почти мягко. На языке любовь звучит как отметка, которая может обжечь. Он говорил это слово легко, не стесняясь. Много раз признавался кому-то в любви, хотя и не любил. Слова как пустой звук, но он мог сделать их очень красивыми, он знал, что для кого-то, кто им уже очарован, взгляд котеночка, который он сейчас практиковал на Кейси, действовал безотказно. Он уже и Ноэлль говорил, что любит её. Она ни на миг ему не поверила, но ей понравилось.

— В твоей жизни нет любви? Но ты ведь женат. Или уже нет? Или ты просто болен?

На этих словах его голос всё ещё звучит легко — но в глазах снова появляется сталь. Он раздевает. Только вот дело не в одежде, в этот вечер он намерен раздеть декана Хаффлпаффа до костей, растоптать их в пепел, если понадобится. Ну и всё это ощущая, как чья-то рука щупает будто бы его член через одежду. Спасибо, Дионис