Просвистев задницей по подложке из влажной листвы, Герберт с глухим звуком рухнул в овраг — не слишком высоко, но достаточно, чтобы удариться боком о землю и сразу потерять ориентацию. Внизу пахло прелым мхом, старой суховатой глиной, болотной влагой и… ежовником. Он разлепил глаза. Небо затянули тучи — молодая луна, до того сверкавшая серебряным серпом, теперь скрылась, будто спряталась от чего-то, и лес вокруг замер в плотной, напряжённой тишине. Птицы не пели — только вдалеке хрустнула ветка, где-то свистнуло — резко, как шорох в ушах. Что-то пролетело вверху, с резким, плотным взмахом кожистых крыльев, как будто рубануло воздух. Герберт затаил дыхание, прислушиваясь, и сквозь темноту различил неровное, прерывистое дыхание Кейси. Живой. Где-то рядом. И этот смешок — хрипловатый, еле слышный, но настолько родной, что у него невольно дернулось сердце.

Жив. Смеётся. Значит в порядке.

С тех пор десять лет назад они выжили в том ритуале в Уганде, Кейси и Герберт были в некотором роде повязаны: произошедшей трагедией, вырезанными на теле соединительными рунами, печалью Рене. И если последний кажется давно оправился от давней трагедии (получив свежую психологическую травму, когда его вторую жену прямо на его глазах сожрал руннеспор), то эти двоих всё ещё что-то соединяло. Бири иногда вспоминал, как мучительно было тогда, в конце 1969, уехать из страны. Они довезли маленького Гидеона до его родственников, Рене уехал с телом жены...он никогда не говорил, куда он там уехал. А Бири не мог смотреть в глаза Фортескью. Ему было тяжело, потому что ему было стыдно. Ведь первое, что он подумал тогда, после случившегося, была дикая, безумно радостная мысль, что Фортескью остался в живых. Это всё, что его беспокоило. Рене, Лилиан — имели гораздо меньшее значение для Гербрета. Поняв это, травник тогда бросился в бега. Вторая трагедия активизировала воспоминания о первой, и он решил, что пора увидеться с Иво. Гонка за бывшим другом продолжалась почти год, и закончилась пустотой. Иво всегда был "где-то тут, вот недавно уехал туда-то, ищите в нужном направлении", но там, дальше, Бири находил ещё зацепку и ещё. А Иво так и не нашёл. Это было больно, страшно, он как будто бежал за призраком четыреста дней подряд. В конце концов, у него закончились деньги.

Он вернулся в Британию совершенно разбитый и опустошённый всем, что пережил к тому моменту. И Кейси был тут. Был тем, кого можно было обнять, уткнуться носом. Помог вернуться и сделать жизнь снова сносной. Временами Герберт думал о том, что возможно всё ещё должен Фортескью денег за то время. И он много раз спрашивал, но друг старательно отнекивался, и говорил, что Бири ему всё вернул.

Герберт встал потихоньку и двинулся вперёд — осторожно, на ощупь, чувствуя, как под ладонями гниёт старая хвоя, как мох поддаётся, дышит. Лес словно затаился, как зритель, наблюдающий из темноты, и каждый шаг Герберта сопровождался эхом собственных мыслей: а что, если сломал позвоночник, а что, если не сможет идти, а если не один упал...

— Ты можешь встать? Или всё-таки звать подмогу? — беспокойно спрашивает Бири, вынужденный идти на звуки в темноте. Конечно же, он запинается. Никакой грации — просто тяжесть тела и сила притяжения. Он грохнулся прямо на что-то — или на кого-то — мягкое, тёплое, едва шевелящееся. Из груди выбило воздух, мир качнулся. Где-то у самого уха послышался тяжелый выдох. Запах. Зефир, груши, чуть соли — Кейси.

— Прости, — выдохнул Герберт глухо, чувствуя, как вспотела спина, как от стыда вдруг кольнуло у горла, — Надеюсь, я тебя не доломал

Он перекатился в сторону, цепляясь за землю, ощущая, как пальцы проминают влажную подстилку листвы, как хрустят где-то рядом прошлогодние ветки. Его локоть дрожал. От удара. От близости. От чего-то ещё, в чём признания никому в жизни не выбить из его губ. Они лежали почти вплотную, и в тишине оврага слышно было всё: как Кейси дышит, с натугой, со стоном, но живой. Как рядом шевелится под ногами мох. Как откуда-то сверху с дерева сорвалась капля и плюхнулась в густую, вязкую тишину. Как хрипло бьётся его собственное сердце. Он чувствовал, как натягивается и рвётся внутри тонкая нить — та, которую они не трогали все эти годы. Та, что связывала их не меньше, чем вырезанные когда-то в Уганде руны. Столько раз Герберт напоминал себе, что это просто близость. Просто дружба. Просто память. Но лежа вот так — почти грудью к его плечу, в холодной ночи, в объятии леса, — он не мог обмануть себя. Не сейчас. Воспоминания из Уганды всегда были под рукой, чтобы отразиться в настоящем. И пусть они не живут больше вместе в одной спальне, он всегда может вызвать в памяти то само чувство. тепло. свет. его тепло

Он хотел коснуться — не ухватить, не схватить, а просто положить ладонь на его руку. Проверить, цел ли. Убедиться. Остаться. Но остался сидеть в тишине, опираясь на колени, сгорбившись и глядя в сторону. И прошептал:

— Как скоро нас начнут искать?

Голос предательски дрогнул. Герберт сглотнул, сжал пальцы в кулак.