Всё было не так. Он нечаянно рассыпал по всему полу кухни цветы бензоина и, вместо того, чтобы просто взять метлу и смести их или использовать заклинания, присел на корточки и принялся собирать белые соцветия в ладонь, словно бы в этом был хоть какой-то смысл. Он собирался продать их Юджину или сжечь у себя дома на костре, ведь главное свойство бензоина — дарить успокоение, поэтому его применяют в различных умиротворяющих отварах и настойках. А Герберту не помешало бы хоть как-то успокоиться сейчас. Первый месяц лета подходил к концу, и у профессора он выдался таким насыщенным, какими не были иные годы его жизни. Он словно снова стал молодым, и жизнь погналась за ним, протаскивая на гоночной метле через события, одно за другим, оставляя душевные ожоги от потрясений. Он всё хотел сходить к Мерри, поговорить о своей головной боли, но вместе с тем не решался даже написать обливиатору, что, кажется, он каким-то чудом умудрился разорвать плотные нити, которыми он сшил его воспоминания. А ещё он немного боялся, что увидит этого мужчину и снова разрыдается перед ним как в ту ночь после процедуры, когда он словно выплакивал ему эмоции, как мальчишка, который теряет то, с чем, на самом-то деле, расставаться не хочет. Стыдно будет снова показаться перед ним в таком виде, он помнил, как уверенно заявил Вуду, что его помощь ни за что больше не понадобится. И вот теперь он, получается, с этим не справился. И вообще очень плотно и много с чем не справлялся. Его мысли скатывались на дно, как тяжелые камни, ударяясь о дно пустого колодца, стукались там друг о друга в испуге и рассыпались на мыслишки поменьше. Ему так хотелось бы не думать сейчас о Дионисе, но правда в том, что мысль о певце всплывала в Герберте в связи с каждой другой мыслью. В связи с работой, с ВАДИ, с Кейси, с музыкой из волшебного радио, с руной на его теле, с книгами, которые он купил в Греции, в связи с тем, что он чуть не умер в театре несколько дней назад. Он физически ощущал, как истощается от этих навязчивых мыслей, но не мог перестать думать. И больше всего до исступления его доводил тот факт, что они даже не подумали, как будут связываться, если не смогут увидеться в ВАДИ. После погрома театр закрыли и Бири остался один в оглушающей тишине, не способный распланировать свой день адекватно и не подскакивать на каждый шорох у входной двери, которую он, кстати, перестал запирать совсем: и на заклинания, и на ключ. Заходите, кто хочет! но никто не приходил. День за днем. Герберт попытался войти в привычку. Он был человеком взрослым, меланхоличным, и его устаканивала рутина. Он снова занялся своими исследованиями. Дело шло медленнее, чем когда-либо, но хотя бы тратило его время. Он раскладывал травы по кухонному столу без привычного наслаждения, когда услышал тихий звук открывающейся входной двери. В его легких появился пузырек воздуха и начал стремительно увеличиваться под звук шагов, которые приближались к кухне. Бири сжал в охапку травы, чувствуя, как сердце сейчас разорвется в груди. Хотя_он_уже_знал, что это не он. Не Дионис. Его шаги были совсем другими, легче, моложе, почти переходили в бег. Но эти, другие, тоже были его знакомы, и за секунду мужчина весь сжался, понимая, что подкатился к неизбежному. К тому, что должно было произойти, но от чего он так упрямо отказывался. На кухню вошел Кейси Фортескью, со своими обеспокоенными глазами, со своей заботливой манерой. Он был таким, каким Веезельвул привык его видеть. Привычным, родным. Пузырь воздуха в груди зашипел, как на раскаленной сковороде, обжигая изнутри.

Мужчина спрашивает, как он, и только тут Бири понимает, что Кейси не специально выбрал это время, чтобы прийти. Не специально разочаровал его своим присутствием в первый раз в жизни. Но также Бири впервые в жизни не знает, что ему ответить. Ему, самому близкому в его жизни человеку. С кем они смеялись. Разговаривали. Молчали. Делились планами относительно всего на свете. С кем пережили страшное. Поддерживали друг друга. И вот сейчас он сидит тут, а его рот не открывается, чтобы сказать, что с ним всё в порядке. В немом молчании травника декан хаффлпаффа преодолевает весь путь через кухню и обнимает его. Руки не поднимаются, как усталые плети повисают внизу. Нос щекочет его знакомый запах, подходя в глазам, забиваясь даже в рот, потому что Герберт всегда дышит немного приоткрыв рот, как будто он кот. Эта минута или чуть меньше мучает его сильнее, чем когда-либо прежде могло так поглотить его присутствие, и когда Кейси отстраняется, в его глазах Бири уже видит, что тот что-то понимает, видит, чувствует, ведь он умный и хорошо его знает. От этого только хуже печет в сердце. Будто тлеющий уголек разожгло. Он сглатывает и пододвигает столик ближе к тахте, куда сел друг, садится напротив него на стул, криво улыбается и не смотрит ему в глаза. На тарелке лежит маринованный лук маленькими забавными колечками, над которыми Бири всегда смеялся. и картофельные оладьи. даже не откусывая, он знал, что внутри них может быть только одна начинка: сыр. и маленькие кусочки кровяной колбасы, так сильно обжаренные, что хрустят на зубах. Друг знал его наизусть, но Герберт и не думал, что это может быть так близко, так чувствительно, так неотвратимо. Он почувствовал, что печет не только в груди, но и руну тоже. этого только ещё не хватало.

Герберт выдыхает, резко

— Возьму бокалы, — он встает из-за стола и направляется к шкафчику, поворачиваясь к Кейси спиной, чтобы не видеть его лица хотя бы недолго. Чтобы он не видел его лицо тоже. Но бесконечно же не будешь доставать бокалы, поэтому передышка оказывается недолгой. Он берет бутылку и разливает им. Не самое лучшее вино, но... напоминает о прошлом сильнее, чем хотелось бы.

— Я... перепугался, и сам понимаешь, — говорит он задумчиво, пощипывая кончиками пальцев маринованное колечко. Фортескью смеялся, что такие закуски больше подходят к пиву, а Герберт по жизни человек вина, — но я цел, насколько это возможно. Не умер, как видишь. Ты бы узнал сразу.

Рене говорил, что руна очень сильно себя проявила, когда умерла Лилиан. Но они думали, что это из-за того, что она была свежей. Теперь же Герберту так не казалось.

— конечно, впечатлений масса, — говорит он, и думает, это он щас о чем рассказывает? о вампирах? точно? — С репетициями теперь пока будет сложно, Гардения говорит, чтобы мы все как следует отдохнули, пока они приводят всё в порядок и усиливают охрану. Плюс проверки домпа. Не знаю, сколько надобится времени, чтобы всё возобновилось, но, наверное, не меньше месяца.

Бири всё-таки закидывает пару маринованных колечек в рот и жует с наслаждением, осторожно отпивает из бокала вино.

— Гадость редкостная, это можно пить только из чувства ностальгии по былым временем, — он смеется, немного принужденно, — а как...ты? как дела у Мирабеллы? вы ведь, кажется, планировали что-то вроде отпуска или просто времени только для двоих?

Это был не прямой намек, но всё же вопрос. Почему ты здесь? И вместе с тем понимание. Почему ты здесь. Бири был тронут, и старался не обращать внимание на всё, что там происходит внутри. Они просто болтают. Всего лишь болтают. А ему уже сейчас ужасно стыдно перед Дионисом.

Хочется напиться. Герберт думает об этом почти отстраненно, без фанатизма, не загорается при виде бутылки. Он из тех людей, кто не прибегает к помощи алкоголя для решения проблем, просто иногда выпивает в хорошей компании, чтобы расслабиться. И из тех, кто пьет что-то приятное ради вкуса. Поэтому мысль как будто посторонняя, подброшенная в голову, диковатая, но он её принимает как замещающую для своих других чувств, наполняющих его жизнь уже более двадцати лет. Пол жизни. Половину его достаточно длинной, иногда запутанной, местами трагичной, но ещё и размеренной жизни. Половина браков столько не длится столько лет, а если откинуть в сторону чистокровную тусовку полностью, то они с Кейси в своих дружеских взаимоотношениях давно стали чемпионами.

На словах про кровь в душе, душа Герберта выходит из его тела и уходит прочь блуждать по миру. Он будто видит себя на десять лет моложе, сидящим за этим столом с локтями, на которые была уложена его голова, выслушивающим беспокойства о сорванце племяннике, учащемся в Хогвартсе. И Бири тогда ловил каждое слово, несмотря на то, что безумно устал за день. Но он не подавал виду, держался как мог, лишь бы только слушать эту бесполезную историю и помогать другу справиться с его беспокойствами. Давал тому советы, которые тот не просил. Утешал. А потом опешил, когда ему пришлось обнаружить голову Кейси у себя на коленях, и он попросил гладить его по лицу, как он это делал тогда, в Уганде. Тут душа полетела дальше в прошлое, в их маленькую комнату, которая осталась у них одна на двоих после месячного путешествия Бири вглубь континента за травами, необходимыми для ритуалов чете Розье. Ощущение тяжести тела Фортескью с ним одной постели нахлынуло легко, будто и не прошло с тех пор столько чертовски длинных, опоясывающих вокруг, как нитка, лет. Герберт прислушивался к себе и вспоминал, что никогда не испытывал телесных телодвижений в сторону этого человека. Его душа, его сердце, его разум сразу бросались у нему навстречу, стоило только увидеть его улыбку, или этот маленький шрам над бровью, который Кейси заполучил в детстве, или услышать его голос. Он всегда поднимал голову от своего занятия, чтобы показать ему всё своё безраздельное внимание, отдать каждую минуту, которую мог отдать. Но никогда не думал о том, что мог бы с ним переспать. Даже что хотел бы — не думал, не чувствовал. Но это было неважно. Было достаточно того, что есть. В мире, где всё продается и покупается, волшебник был горд заполучить в друзья, пожалуй, самого легкого, бескорыстного и самоотверженного человека из всех, кого он знал. И так должно было быть всегда. Это было навсегда.

— Я ещё не решил, есть ли у меня планы, — осторожно начинает мужчина, будто бы идёт по минному полю, — а когда это будет?

Вообще-то он не хотел уходить из дома. Он противоестественно ждал, что Дионис о нём подумает и придет. И будет сидеть на этой низкой тахте, где сидит Кейси. И будет спорить с ним о чём-то. И дразнить. И выводить из себя. И не понимать. Что_угодно, но только здесь. Но возможно не запомнил, где Герберт живет. Или, что ещё хуже, запомнил, но больше не хотел здесь оказаться. И от этой мысли вдруг что-то завыло внутри, вытянулось вдоль позвоночника и ударило под дых. Нашёл ты, герберт, конечно, время об этом размышлять. Но Дженкинс теперь врывался в голову в любой момент и не уходил. Прямо как в его кабинет в ВАДИ...

— Но мы тоже были молоды, Кейси, — мягко осаждает его Герберт, — может, он просто хочет тебе сказать, что — влюбился в этого своего друга, и теперь он видит тоже самое в других, — что хочет пронести эту дружбу через года. Что они всегда вместе, — что он умирает, как хочет сделать счастливым своего Ботта, даже ценой собственной жизни, — он чувствует себя легко и спокойно. И может ему доверять, как мы доверяем друг другу.

Бири держит бокал крепко, как будто бы хочет впитать его содержимое через прозрачные грани. Держится, медленно подносит к губам и, против обыкновения, делает вместо одного глотка сразу три. С паршивым вином так даже лучше. Он откусывает от картофельного оладышка и еле удерживается, чтобы не выматериться. Блять. Они и правда с сыром. И эта деталь так размазывает Бири, что ему кажется, его сейчас порвет на мелкие кусочки. Он не может и не хочет больше говорить о Флориане. Или о Мирабелле. Или о его, Герберта, несуществующих болезнях. Они — это то, что заслуживает беседы. Даже если травник и не знает, как вообще к этой теме подойти.

— Кейси, — прерывает он этот монолог про врачебные тайны чуть ли не на полуслове, — Я не болен, расслабься, пожалуйста. Не болен, не проклят, не подвержен воздействию. Выдохни уровень заботливости вниз на пару тонов, пожалуйста, а то я боюсь, что ты задохнешься. И тогда уже я умру вместе с тобой из-за этой руны.

А я не хочу умирать. Понял вдруг Бири. Не хочу умирать, даже если ты умрешь. От этого его руна начала немного побаливать прямо на месте. Стараясь избавиться от телесной боли как от ненужного аксессуара, Грерберт допил свой бокал и налил и себе, и опешившему Кейси, в отличие от него, не успевшему всё допить, ещё.

— Рене случайно не сказал тебе... — выдыхает Бири, возвращаясь к другой части беседы, — что именно означают эти руны. Они ведь не просто рисунки. Он не думал об этом? Что именно мы тогда друг с другом сделали? — он выдыхает последнее слово тише. С деталью из паззла боли, который собирал последний месяц по крупицам, — Он не разбирался в этом? Или ты? Разве это первый раз, когда руна тебя так побеспокоила, разве раньше такого никогда не было?

Он хотел бы подвести к его браку с Мирабеллой. Но боялся произнести вслух. Боялся, что Кейси не поймет намека, но и что поймет его — тоже. Что связь, которая должна была связать Рене и Лилиан связала тогда и их тоже. Что все желания, которые они тогда загадали, с чувством, вслух, и мысленно, всё, в чём признавались, глядя в глаза, на самом деле было заколдовано. Запечатано. Сбылось. И им бы бросить в омут памяти и эти ошметки воспоминаний всех троих и посмотреть, что на самом то деле произошло. Но никогда никогда не предложит Рене столкнуться с этим снова. У него уже была другая жизнь, и кажется, он был в ней счастлив. После второго брака он побаивался новых брачных союзов. Но это не мешало Бири иногда замечать, что в глазах того есть что-то ровное, горящее тихим светом, ото всех скрытое, но приносящее ему счастье. И что бы или кто бы это ни был, хотелось надеяться, что у бедняги это надолго.

Так-то неважно, какое число. Бири уже знает, что не очень хочет идти куда-то со всей семьей Кейси. Они славные, очень милые, и Мира хорошо к нему относится, а Флориан, кажется, чаще слушает его советы, чем советы собственного дяди (хоть может из чистого упрямства), но всё-таки кто он на этом семейном празднике? Одиночка, которого они приютили, чтобы ему не было скучно? Уж лучше остаться дома. Вслух Герберт свои мысли не проговаривает, чтобы не пришлось пояснять, откуда они взялись, ведь Фортескью резонно заметит, что раньше его это не смущало. Но те времена, когда это было вот так просто, вдруг ушли безвозвратно. Снова мысли о Дионисе, о том, чем он там занимается сейчас. Наверное, с Аппо и Тесеусом пытается записать очередной хит. Даже эта мысль заставила его улыбаться.

— Я подумаю, мне надо посмотреть, нет ли каких-то планов на это время. Фло, наверное, будет работать на празднике? — оставаться наедине с Мирабеллой и Кейси было бы даже хуже без этого балбеса, — я если честно пока не уверен, что хочу на какой-то праздник.

Можно было бы списать на сильное потрясение в связи с происшествием в ВАДИ, но по-настоящему происшествием в его ровном ритме жизни был Дженкинс, который своей энергетикой, своими идеями, своей страстностью показал ему, что мир может быть и вот таким тоже. И этот шторм выводил его из себя. Потому что он замечал, что от него волнуется, открываясь иначе, когда уже думал, что его личность сформирована и стабильна. И всем этим конечно с Кейси не поделишься. Он не стал больше никак комментировать беспокойство друга по поводу дружбы его племянника с Боттом. Он, как всегда, слишком из-за него тревожился из-за внутреннего тумблера гиперопеки, включившегося после смерти семьи Флориана. Может быть, Кейси хочется защитить этого повзрослевшего парня от новых травм, но мужчина уже не в состоянии повлиять на ребятишек. Слишком уж взрослыми они были.

— Вечная связь? — повторил Герберт, глядя на Кейси во все глаза и понимая, что друга ничуть это не беспокоит, — о чём мы только думали тогда, Кейси...

От волнения он снова отпивает три глотка вина, и его бокал снова пустеет. Он закусывает, чтобы не опьянеть, но уже не чувствует вкуса еды, тратит все эти великолепные закуски, что сделали для него, впустую.

— Это не твоя вина, — говорит Бири просто и, чуть поколебавшись, кладет свою руку на ладонь друга, лежащую на столе — раньше он сделал бы это, не колеблясь, но он смотрит в глаза ему прямо, не моргая, — не смей винить себя. Мы все были там. Мы следовали написанным инструкциям из гримуара. И что-то пошло не так, но чувство вины никого с того света не может вернуть и ничто изменить. Но вот почему мы за всё это время не попытались ничего сделать с рунами? Этого ответа у меня тоже нет, но сейчас я удивлен, как мы к этому пришли. Как беспечно.

От этого простого, поддерживающего прикосновения, сердце его было в смятении. И вдруг — странно чётко — на мгновение возвращается то первое касание. Хогвартс. Осень. Пахнет каменной пылью, старым пергаментом и жареной картошкой из кухни. Шум в зале, перекличка преподавателей, перекидывание мантий через стулья. Герберт стоит у расписания, прикидывает, как успевать между теплицей №4 и кабинетом зелий, когда рядом появляется он.

— Фортескью. Кейси — протягивает руку, улыбка будто извиняющаяся, но взгляд — дерзкий, живой.

— Бири. Герберт. Новенький, как вы уже догадались, — он кивает на охапку книг и поправляет свои спутанные волосы.

Кейси склоняет голову и говорит:

— Главное — не поливать гриффиндорцев удобрениями. Хотя, если честно, некоторые бы зацвели

Бири хохочет. Громче, чем стоило бы. Это никого вокруг не смешит эта шутка. Но их двоих — да. Их двоих — сразу. И пока Кейси указывает, где находится нужный вход в теплицы, Герберт уже знает: с этим человеком будет связано нечто важное.

Воспоминание гаснет, как свеча на сквозняке. Сейчас его ладонь лежит на руке Кейси, и всё в этом жесте другое. Глубже. Грустнее. Ближе.

Всё было теперь по-другому между ними, всё ломалось, но Кейси, его замечательный, добродушный Кейси не знал об этом. Хотел бы Бири, чтобы было так просто. Что-то сказать, сделать. Чтобы он понял. И чтобы они сразу смогли придумать, как им быть дальше. Неужели их долгая, их преданная дружба должна закончиться? Герберт не мог этого представить.

— вашего сердца, маэстро, может быть хватит на двоих? — некстати зажглось в памяти Его голосом, и Бири окончательно растерял всё своё мужество вместо того, чтобы его набраться. Он чувствовал к Кейси безумную нежность и безграничную преданность, желание быть плечом, опорой во всём, всем делиться, спасти его там, где сможет. Неужели жестокая правда в том, что он его любит? Но разве может он при этом испытывать что-то и к Дионису? Что-то такое сильное, такую сбивающую с ног страсть? Разве эти чувства, все эти чувства не должны быть, соединенными в нём, быть направлены только на одного человека за раз? Он попробовал вспомнить, как они познакомились. Он думал, эта сцена никогда не сотрется у него из памяти, но сейчас он будто не мог о ней подумать. Он налил себе ещё. И он уже видел, что такая скорость приближения ко дну бутылки удивляет друга. Но комментировать никто из них не стал. Порыв спросить, помнит ли Кейси, как они познакомились, остался невысказанным. Из-за его слов. Из-за всего. Беседа уходила в другое русло и Бири решил не попрошайничать ностальгией.

Герберт с удивлением отметил, что, кажется, Кейси ревнует их дружбу к дружбе своего племянника. Или, по крайней мере, сравнивает. И за этим сравнением стоит что-то посильнее простого любопытства. Как будто бы дружба парнишек его задевает, хотя и не должна. Как будто бы то, что Фло стал сравнивать дружбу с их взаимоотношениями, заставляет чувствовать себя профессора как-то не так. Некомфортно, может быть. И Бири не понимал, почему.

— Я...этого не знаю, Кейси, это древняя магия, хуже чем просто заклинания, и ты даже сейчас говоришь о ней как о живом существе, — Герберт старается не пить, потому что ещё немного и он будет почти единственным, кто это дрянное вино пьет, — но нам нужно что-то с этим сделать и хоть ты не хочешь идти к Рене, а, думаю, он единственный из нас, кто может что-то понять в этой...бесконечной связи.

Он машинально приложил руку к боку, где она была, чтобы убедиться, что сейчас метка спокойна. Вспоминать события давно минувших дней плохо. Но всё-таки чуть лучше, чем быть в них в тот момент, когда всё случилось. Та смерть травмировала их всех. Он помнил, как они везли Гидеона домой, оставив Рене в его безумии что-то делать ещё. До сих пор они не знали, что он попытался её воскресить тогда, сразу после. Волшебник помнил, как мальчик сидел на руках у Кейси, а Бири не мог на них смотреть. Сын был похож на Рене, но в тот момент острее виделись ему черты Лилиан. Он хочет ещё что-то сказать, но декан Хаффлпафа уже отмахивается от темы, съезжая с неё. Причем так криво и неудобно, прямо на то, о чём с ним разговаривать Бири не хотел вообще. Потому что рассказать о своей поездки на Грецию он точно не мог, а под взглядом Кейси у него начали розоветь щеки, что, впрочем, под густым слоем загара было совсем незаметно, только мужчина чувствовал смущение.

— п-поездка? — переспросил он так, словно можно было съехать с темы и сделать вид, что у него никакой поездки не было, как, например, у Мирабеллы и Кейси, — А, ты про острова...

Соблазн начать мямлить и нести чушь был очень силён и прежде, чем что-то ответить, Герберт огляделся по сторонам, словно искал в кухне ответы на вопросы Фортескью следом за ним.

— Я был в отпуске, отдыхал, впервые за долгое время — сказал он, наконец, приложив немало усилий, чтобы на его лице не отразился ураган чувств из-за бешено забившегося в этот момент сердца, — неожиданно получилось. У Диониса, — по глазам он понимает, что до Кейси даже не доходит, кто это, — певца, которого взяли на ведущую роль в новой пьесе, его друг не смог поехать из-за болезни, оставалась пара дней до поездки, и он предложил мне поехать с ним, и я согласился. Мне и правда нужен был отдых, я давно хотел.

В истории не было ничего особенного, если не считать того, что Бири вообще никуда в жизни не ездил после смерти Лилиан и тех дальнейших годовых поисков Иво, кроме как в Ирландию к друзьям и по работе. А тут вдруг спонтанная поездка, и он соглашается. При том что это тот же самый Бири, которому надо подумать, хочет ли он пойти на праздник летнего солнцестояния со своими самыми близкими на свете людьми.

— Да я..., так, пару книг, травы, ничего особенного, — пожимает плечами травник, в то время как внутри него дрожит буквально всё, когда его мысли пусть даже мельком и против воли скользят туда, к горячему песку и обнаженном телу Диониса в одной кровати с ним. На секунду вино на губах показалось ему слишком сладким — точно так же, как поцелуи Диониса после ночного моря. И он сейчас так незаметно и неуместно возбуждается, что даже не сможет встать, если придется идти ещё за одной бутылкой вина. Ужасно неловко.

— И я отлично отдохнул, — вообще-то он в этот момент молится тому самому Богу, в которого верит его мать, чтобы перестать думать о том, как именно Дженкинс к нему прикасался все те несколько дней, когда они наконец-то пришли к какому-то дикому взаимопониманию в обоюдных желаниях. Он положил в рот луковое колечко и принялся его жевать, но это ничуть не помогало, и даже мешало. Потому что колечко было вкусным и только добавляло телу ощущений удовольствий, умножая те, что были у него в прошлом. Он вспомнил квартиру Аппо, пьяного Диониса и холодное стекло. А потом как тот же самый Дионис сидел на тахте в точно том же месте, где сейчас сидит Кейси, и это было несправедливо, это было именно несправедливо, что всё вот так запуталось, он никогда этого не хотел, но вынужден был столкнуться, — Мм...может быть, вам с Мирабеллой стоило бы съездить в такую, я думаю, ей бы понравилось, она ведь, кажется, любит море, да?

Он пытается не пить из бокала. Не есть. Дышать. Избавиться дыханием отринуть неуместное в ситуации возбуждение. Получается у него этого не с первого раза, с трудом, и вполне возможно, что Кейси видит, что он превозмогает над собой некоторые усилия.

— И меня беспокоила руна тоже, — говорит он, чтобы вернуться к теме, о которой поговорить важнее, чем о его отпуске, — конечно, она не кровоточила, как твоя, — он не стал говорить, что неудобства она приносила не ему, а больше Дионису, — но было...неудобно. И нам нужно что-то с этим сделать. Разобраться. даже если мы не хотим беспокоить Рене, то тогда надо поговорить с каким-то другим ритуалистом, хотя лично я предпочел бы не тащить историю о нашей взаимосвязи кому-то ещё.

Он видит, что Кейси хочет возразить, и перебивает его несказанное вдруг резче, чем обычно.

— Да неужели тебя это не сильно беспокоит?! Зачем обсуждать мой отпуск, если эта история с кровью, намного важнее? А если бы ты умер? Ты почему так отмахиваешься от произошедшего?

В глазах, чуть пьяных, у Герберта сейчас всё, и он не прячет. Злость, беспокойство, страх. Любовь, отречение, горечь. Всё это можно увидеть, прочитать. Если только Кейси этого захочет. Он кладет каждый нежный взгляд, что бросал украдкой, и начинает отдавать. Прямо по назначению. Перестав бояться, как может быть больно или неприятно Дионису. Потому что Диониса здесь нет. И это отношения к нему не имеет. Вот это — накопленное годами — нет.