дождь. он заполнил собой всю площадь близ басгиата. ливень монотонный и всепроникающий, как сама тоска. лиам майри пришел в пустой тренировочный зал на рассвете, когда даже тени еще не проснулись. ему нужна была эта пустота, этот холодный, пропитанный запахом пота и стали воздух. здесь он мог быть собой. вернее, тем, кем он стал: сгустком запутанных, режущих изнутри чувств, которые не имели права на существование.

его кулаки, туго обмотанные кожей, встретились с грушей не как часть тренировки, а как акт отчаяния. каждый удар был попыткой вышибить из себя эту слабость. удар — по образу хрупкой вайолет сорренгейл, чьи умные глаза видели в ксейдене что-то большее, чем просто лидера. удар — по голосу ксейдена, когда тот отдавал приказ: “она твоя ответственность, лиам. твоя. никого другого”. в этих словах не было доверия брату. в них был трепет собственника, передающего самое ценное свое сокровище на хранение. и лиам стал хранителем. стражем у двери в чужое чувство.

боль в суставах была острой, чистой, честной. она заглушала другую боль — тупую, грызущую, что поселилась под сердцем в тот день, когда он впервые увидел, как маска непроницаемости на лице ксейдена дает трещину, и в этой трещине виден не расчет, а неистовство, обращенное на нее. это была ревность. но не простая, не низменная. это было чувство обокраденного, ограбленного будущего, которого у них и так не было. они были братьями по крови, пролитой за них, по клятве мести, по драконьей связи. их мир был тесен, замкнут, построен на понимании без слов. и теперь в этот мир втиснулась вайолет, и ксейден… ксейден раздвинул стены, чтобы впустить ее.

кожа на костяшках не выдержала. сначала жжение, потом влажное тепло, пропитывающее бинты. алый цвет проступил сквозь кожу, яркий и живой на фоне серого утра. хорошо. пусть тело кричит, если душа не может. он бил, пока дыхание не стало рваться из горла хрипами, а в глазах не поплыли темные круги от усталости и невыплаканных слез. он не услышал, как открылась дверь. но ощутил. воздух сгустился, зарядился статикой перед бурей. весь его мир, сузившийся до точки боли в кулаках и жгучего комка в горле, резко расширился, и в центре этой новой вселенной стоял он. лиам замер, кулак застыл в воздухе. спина напряглась, будто под взглядом, который он чувствовал на себе, кожа покрылась мурашками. все его чувства, все ярость и боль моментально обратились внутрь, спрятались за мгновенно возведенную стену, но он знал — уже поздно. ксейден видел. ксейден всегда видел сквозь него.

прозвучал голос. голос, который лиам слышал во сне и в самом страшном кошмаре. он не зафиксировал, что было сказано, но внутри у лиама все оборвалось. он медленно, с трудом разжал пальцы. боль пронзила кисть свежей, очищающей волной.

майри обернулся. ксейден стоял, как воплощение самой этой академии — непоколебимый, острый, пронизывающий. его глаза, темные, как бездна между мирами, скользнули по лиаму с ног до головы, задерживаясь на окровавленных руках, на вздувшихся венах, на лице, с которого, казалось, была сорвана вся привычная маска братской преданности, оставив лишь сырую, незаживающую рану.

разговор обещал был коротким, но взрывным. лиам знал, что спустя мгновения слова ксейдена обрушатся на него градом и заставят страдать еще больше. ведь каждое упоминание её имени, однозначно, будет как удар ножом, точнее и болезненнее, чем любое движение груши. лиам уже представляет, как будет отвечать сквозь зубы, чувствуя, как внутри него что-то рвется, лопается под давлением.

ты не должен быть здесь — прошипел лиам вместо того, чтобы сорваться в назревающий спор? выяснение отношений, — разве ты не должен быть с ней? — в этом вопросе было столько недоумения, столько невероятной, ослепляющей обиды. и в его взгляде буквально читалось: “как ты смеешь? как ты смеешь чувствовать это, когда всё, что у нас есть — это мы? как ты смеешь отбирать у меня даже часть себя ради призрака другого чувства?”

лиам смотрел в эти знакомые до боли глаза цвета оникса и видел в них отражение собственного ада. он видел страх потерять контроль. страх, что их хрупкий, построенный на крови и молчании мир рухнет под тяжестью невысказанного. и в самой глубине, за слоями ярости и страха, мелькнуло что-то неуловимое, знакомое и пугающее. то, что лиам видел в себе каждый раз, когда их плечи случайно соприкасались в узком коридоре.