Присцилла улыбнулась так легко, будто мир — это шутка, а тревоги — дешёвые фокусы. Она откинулась на подушку, затянулась и выпустила дым, который лениво закружился под потолком. Её глаза были остры, но в них сквозила мягкость — та самая, что позволяла ей издеваться над близкими без злости. В её голосе слышалось и раздражение, и тёплая ирония. Затем, чуть приподняв бровь, добавила, что все эти рассказы про проклятье — всего лишь байки.

Вивьен нахмурилась, её лоб сморщился, и в этом движении было столько детской обиды, сколько и взрослой тревоги. Она села рядом — слишком прямо для уютной комнаты Присциллы — и прилежно следила за реакцией сестры, пытаясь прочесть в её лице ответ на один неловкий вопрос: испытывала ли сама Вивьен когда-нибудь влечение к кому-то.

Присцилла искала глазами грязненький ответ, будто роясь в карманах воспоминаний, в то время как Вивьен собирала по кусочкам смелость, чтобы открыть то, что пряталось в её груди всегда было и одновременно смертельно опасно. Лёгкий румянец поднялся на её щеки — не резкий, а мягкий, как у девочки, которой только что подарили цветок. Присцилла всегда была прямолинейна, не стеснялась слов, и Вивьен знала, что от хитрости сестры не уйти.

Она подняла глаза. Их встреча была как маленькая дуэль — Присцилла с усмешкой, Вивьен с робостью. Когда голос вырвался, он был тихим, ровным и удивительно твёрдым:
— Да, конечно, было такое... А кто не испытывал?
Это "конечно" было и признанием, и защитой. Вивьен чувствовала, как внутри неё бьётся одновременно стыд и странная гордость: стыд — потому что внимание мужчин выбивает её из колеи, гордость — потому что это внимание возможно вовсе не случайно, а отражение того, кем она была. В комнате запах сигарет уже не резал ей ноздри; он стал фоном, словно саундтрек к откровению.

Присцилла всё ещё смотрела на сестру — на её прямую осанку, на нежный румянец, на тот самый момент, когда кто-то слишком мягко касается краев её мира. Во взгляде Вивьен мелькнул интерес: не только к словам, но и к тому, что за ними. Присцилла сейчас видела в Вивьен не только наивность — она видела уязвимость, которую надо не сломать, а защитить, и — странное сочетание — способность быть и слабой, и сильной одновременно.

Вивьен ощущала, как весь её мир сжимается до одной точки — до сестры, до этой комнаты, до дыма, который медленно тянулся к приглушённой лампе. Её дыхание всё ещё было частым, но слова приобрели форму. Она не торопилась. Голос стал мягче, чуть выше по тону, и в нём слышалась не только паника прошлого момента, но и желание быть понятой. Сердце продолжало стучать, но за этим стуком теперь пряталась маленькая надежда: что даже если её чувства опасны — кто-то может принять их, не отвергнув и не разрушив.

Присцилла была вызовом во плоти — для Вивьен она всегда была как солнечный луч, ворвавшийся в её размеренную, осторожную жизнь. В её глазах дерзость казалась натуральной чертой лица, будто она родилась с искрой на веках. Присцилла двигалась свободно, с лёгкой провокацией в походке, как будто каждое движение было маленьким вызовом миру. Её длинные пальцы держали сигарету небрежно, но точно — так, будто это было ещё одно украшение, придающее образу законченность. Костюмы на ней лежали словно вторая кожа: рубашка спадала с плеч, подчёркивая ключицы; брюки сидели идеально, удлиняя силуэт; воротник слегка приоткрыт, и там — тёмная линия ожерелья — оставалось неясно насколько далеко оно уходит под рубашку, и это только добавляло вопроса. Загорелая кожа, иногда — лёгкий след смазанной помады на подбородке, которую она иногда демонстрировала в шутку — всё это для Вивьен было одновременно пугающе и притягательно.

Присциллы взгляд был сладко-колючим: она могла подшутить, уколоть, а потом, не выказывая сожаления, улыбнуться. Её смех — низкий, раскатистый — отталкивал скованность и в то же время приглашал к себе.

Вивьен часто ловила себя на том, что эта свобода Присциллы — её открытость, её умение носить мир как маску и одновременно снимать её в нужный момент — вызывает у неё смесь восхищения и неудобного смущения. В присутствии сестры Вивьен чувствовала, как где-то в груди расплывается тепло, которое она не всегда умела идентифицировать.

Когда их глаза на мгновение встретились, и губы обеих невольно закусились в странном волнении — момент, словно остановившийся между вдохом и выдохом, — Вивьен ощутила почти физический приток чувств: лёгкое головокружение, щемящую сладость, и одновременно — стыд за эту реакцию, которая казалась неуместной на фоне надвигающейся катастрофы.

Вивьен стало жарко и холодно одновременно; сердце подпрыгнуло, а разум, как стая озябших птиц, попытался взмахнуть крыльями и улететь прочь. Но память и долг были сильнее притяжения: в её голове снова всплыли те слова, и запах дыма, который только что был фоном, обрел новую резкость — резкость тревоги.
— Присцилла! Что творишь?! — воскликнула Вивьен, махнув рукой в сторону сестры. — Ты меня сбила, чертовка!

Она обиженно скрестила руки на груди и отвернулась, как ребёнок, которого кто-то толкнул в игре. Лицо её стало закрытым, глаза застыли на одной точке — в них жила решимость, крохотная, но твёрдая. Вивьен вновь увидела образ Аарона — не как бутафорный герой из детских историй, а живым, ранимым, тем, кто смеётся, кто забывает о её страхах. И мысль, что он может оказаться на пути проклятья, горела в ней, как метка.

Она говорила быстро, стараясь вложить в слова весь страх и логику одновременно, как будто устраивала небольшой экзамен для самой себя: если она сможет аргументировать свою тревогу, может быть, это станет более реальным действием, а не просто истерикой. Вивьен вспоминала не только момент признания, но и цепочку мелких совпадений, которые теперь складывались в тревожную картину: лица на похоронах, тишину в доме, имена, которые возвращались к ней как эхо.
— Если проклятье не сказки… мы должны что-то сделать, сестра. — Её голос был ровен, но в нём слышался стук сердца. — Два года назад у нашей Морганы умер муж. Вернее — это она его убила с помощью проклятья, потому что она всегда была расчётливой ведьмой. Мы были с тобой на похоронах. Совпадение, думаешь? Я вот так не думаю. Проклятье есть. И Аарону оно угрожает.
С этими словами Вивьен почувствовала, как внутри неё разливается не только страх, но и необходимость действий — хрупкое, но неотвратимое знание того, что молчание теперь хуже любого признания.

— Тебе повезло, что ты никогда не любила, а только забавлялась с разными людьми, — усмехнулась Вивьен, бросая короткий взгляд на всё ещё расслабленную и прекрасную сестру. — Больше всего об этом знает Моргана. Она хуже нас обеих вместе взятых. Я могла бы пойти к ней, но я пошла к тебе, Присцилла, потому что я тебе больше доверяю. Ты мне ближе...
Взгляд, брошенный на сестру, остался в моменте между ними недосказанным признанием, которое могло бы положить начало новому витку их откровений, но... Вивьен просто замолчала. Её пальцы сжали край платья, будто вымещая на ткани всё то не высказанное, что так хотелось озвучить.

Присцилла лениво потянулась к тумбочке, где стояли бутылки, бокалы и кувшин, словно комната была не спальней, а мини-баром с душой богемного клуба. Она небрежно налила в высокий стакан янтарную жидкость — и протянула Вивьен, как будто это был самый обычный домашний сок, заботливо приготовленный для встревоженной сестры.

Она попросила выпить, сказала это спокойно, с тем уверенным тоном, которому Вивьен никогда не умела сопротивляться. Вивьен взяла стакан обеими руками, как нечто спасительное. Её пальцы были холодными, кожа чуть влажная — будто весь разговор о проклятье высосал из неё тепло. Она сделала глоток. Вкус показался странным — не неприятным, а просто непривычным: сначала сладкий, с лёгкой цитрусовой горечью, потом мягкое жжение под языком, а в горле — тепло, медленно растекающееся вниз, как волна по песку.

Сначала Вивьен решила, что просто устала, что тревога делает её восприятие резче. Но уже после второго глотка она почувствовала, как воздух вокруг словно стал мягче, звуки — чуть глуше. В голове возникла приятная лёгкость, будто кто-то расправил внутри спутанные нити тревоги. Мир слегка качнулся, не угрожающе, а плавно, как при первом прикосновении музыки к танцу.

Она улыбнулась — по-настоящему, впервые за весь вечер. Лицо стало расслабленным, глаза засверкали, и даже волосы будто чуть ожили, впитав в себя свет лампы.
— Что это за сок? — спросила она с мягким смехом, глядя на Присциллу, не подозревая, что сестра приготовила нечто куда менее невинное, чем фруктовый напиток.

Голос Вивьен звучал теплее, чем прежде, в нём сквозила какая-то детская доверчивость. Она чувствовала себя странно спокойно, почти безмятежно, как будто тревога об Аароне отступила куда-то на край сознания — не исчезла, а лишь притаилась, уступив место лёгкому опьянению и почти приятной рассеянности.

Отредактировано Vivienne Selwyn (11-11-2025 23:05:08)

Подпись автора