Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. У Уны дрожат руки, у Уны дрожит голос, все тело Уны превратилось в желе, которое только и умеет, что дрожать. Никаких иных движений оно совершить не в состоянии. Вдох. Уна закашливается, опирается на стул, взгляд — в пол, который будто плывет под ногами. Вокруг снуют авроры, колдомедики, кто-то сует ей в руки зелье, которое она пьет не глядя, и только потом думает, что пить что-то, о назначении чего она не имеет не малейшего понятия — глупо и вообще не по-аврорски.

Уна садится на подставленный стул, вертит в руках волшебную палочку и смотрит в пол. В голове пусто, только громкий крик, разрезающий тишину, эхом звенит в ушах, напоминая. Уна зажмуривается. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Уна никогда не видела смерть. Благополучная семья, предки-долгожители. Два года стажировки, которые приближаются к завершению, и Уна все еще никогда не видела смерть до этого дня.

Стажеров наконец-то пригласили на арест. Они весело переговаривались возле каминов, предвкушая полевое задание, которые им подкидывали не так часто. Кураторы, несколько авроров старше, смотрели на них снисходительно, игнорируя щенячий восторг своих протеже, — пусть, именно сегодня эти вчерашние школьники могут почувствовать себя настоящими аврорами, научиться, набраться опыта. Дай Мерлин, аресты, рейды и облавы не встанут им костью в горле к пятому году работу, когда за пазухой у них их будет сотни. А пока этот — один из первых в их жизни, пусть радуются, пусть чувствуют себя взрослыми и самостоятельными.

Арест должен был быть обычный, спокойный, размеренный. Мелкий торговец проклятыми артефактами, который, по планам авроров, должен был сдать им своего поставщика, как только окажется в камере. Все пошло не по плану.

Самого торговца, несмотря на заверения оперативников, дома не оказалось. Смылся в последний момент, как решили старшие. Дом, спрятанный в узком переулке вдали от больших улиц, было решено обыскать, артефакты — изъять.

Уна и несколько стажеров остались ждать у кованного забора, тонкой решеткой закрывавшего территорию дома от нежданных посетителей. Несколько остальных, более успешных, более удачливых, выбранных лично кураторами, пригласили в дом.

— Вы — следите за периметром, — дали инструкцию оставшимся на улице. Уна кивнула, стиснула в руках палочку так, что костяшки побелели. Сердце колотилось как бешенное, хотя все вокруг было спокойно. Один за одним выносили из дома артефакты, транспортировка которых камином или аппарацией без предварительного анализа могла закончиться плачевно. Уна наблюдала, как Лукас, один из стажеров, выбранных для посещения дома, сделал несколько шагов вперед, неся в руках очередной артефакт. Улыбнулся своему куратору, следующему за ним, перекинулся парой фраз с несколько аврорами, стоящими во внутреннем дворе.

Краем глаза Уна увидела движение где-то на переферии, обернулась, чтобы заметить два луча заклинаний: один, летящий в коробку с артефактом, другой, летящий откуда-то сбоку в того, кто отправил первое заклинание. А потом стало жарко.

Камес оттокнул ее от забора, закрыв собой, а когда все закончилось, спросил, все ли в порядке.

«Нет», — хотела сказать она, на слова застряли в горле. То, что осталось от Лукаса, транспортировали в морг, остальных пострадавших авроров — в госпиталь Святого Мунго. В ушах стоял крик. Лукас кричал, когда артефакт взорвался. Кричал недолго, но громко, так, что Уне казалось, что она никогда не забудет этого.

А потом они оказались в Аврорате. Какофония звуков вырывает ее из пустоты собственных мыслей, из крика агонии погибшего стажера. Уна морщится, когда к ней подходит кто-то из других стажеров, таких же испуганных, но чуть более живых. Качает головой, когда ей предлагают чай.

Она встает со стула, и куда-то идет, перебирает какие-то бумаги на своем столе в глубине кабинета. Вырывает все до одной волосинки из пера. Броуновское движение вокруг не прекращается, а становится только хаотичнее. Ее находит ее куратор. Она куда-то идет, куда-то аппарирует.

Уна смотрит на дом в узком переулке. На опаленную решетку забора, на черную копоть на стенах окружающих домов. Она моргает, часто, будто стараясь навсегда отпечатать эту картину в памяти. Вдох. Выдох.

— Я выйду, — отвечает она. — Я выйду, потому что теперь надо заполнить отчеты, и я заберу отчеты Лукаса, потому что он теперь не может их заполнить, — лепечет она с почти детской обидой в голосе. Ей так обидно, что Лукас не сможет сам заполнить свои отчеты… Потому что Лукаса больше нет.

— Кто это был? Там, сбоку? И кто в него попал? Его взяли под стражу? — ведь если не взяли, то какой в этом всем на самом деле смысл…