Киран Хантли никогда не думал, что его имя окажется в одном предложении с "элитой". Он был из тех, кого обходят стороной — скошенный прикус, горбинка на носу от частых вывихов, шрамы на лице и теле, взгляд исподлобья, голос с хрипотцой, словно всю жизнь курил. На самом деле — так и было. Гетто Лондона, дом на окраине, где пахло затхлым пивом, потом и столетними бычками от дешевых сигарет. Отец — лондонский бандит, поныне живущий в воспоминаниях о резне в "Слоун-сквер", подрабатывал чем попало и, в общем, ни во что не верил. Киран рос в этой тьме, как растет в подвале уличная собака — с оскалом и с темной, голодной яростью в груди.

Когда Хогвартс прислал письмо, отец долго смеялся, потом сказал: "Давай, сынок. Только не вздумай стать мямлей, как твоя мамаша". Киран и не стал. В Гриффиндоре его считали бунтарем, хамом и бешеным загонщиком. Он был резким, дрался, не признавал авторитетов. И при этом — летал как чёрт. Сбитый, грязный, курящий, в обмотанных изолентой перчатках — но всегда с бладжером в нужную сторону.

После школы он рванул в низшую лигу, где царили такие же, как он — "Сенненские соколы", жалкое, но родное сборище отпетых уродов. Пьянь, шрамы, синяки, метла — но с ними Киран чувствовал себя дома. Там можно было явиться на тренировку в спортивных штанах с лампасами, выпить в раздевалке вискаря прямо перед игрой и пошутить про чью-то мать. Его не звали "гениальным" — его называли "вшивым ублюдком, которого лучше держать в игре". Он выигрывал — силой, злостью, натиском.

А потом грянуло. Контракт. Перевод. "Стоунхэйвенские сороки" — клуб, что блистал как мраморный храм Древнего Рима. Черно-белая форма, спонсоры, дисциплина. Пунктуальность. Полированные метлы. Высоко вздернутые подбородки. Киран сидел в раздевалке, глядя на свою новую форму, словно это был прикол.

Его поставили в пару с Фиби Флинт. Девчонка дерзкая, но аккуратная, с вечной ухмылкой, думала, что умеет постоять за себя. Хорошая техника, меткая, расчетливая — всё, что должен ценить тренер.

Но Киран терпеть её не мог. Во-первых, она — женщина. А все женщины у него в голове — это визг, дешёвые духи и пьяный смех из-за закрытой двери батиной комнаты. Во-вторых, она не уважала его. Говорила на брифингах сквозь зубы, не смотрела в глаза, хмыкала, когда он срывался благим матом. Она была с другого конца вселенной, а он — ошибка.

Матч против "Пушек Педдл" был первым испытанием для их дуэта. Киран нервничал, злился. Фиби тоже волновалась, но он был уверен, что не столько из-за игры, сколько за то, что она понимала — они провальная пара.

Они чуть закусились перед выходом на поле, и Киран закурил прямо в раздевалке. Ноа выкинул сигарету прямо из его рта.

Матч начался как кошмар. Киран рванул влево, Фиби — вправо. Они не координировали удары, не страховали друг друга. В один момент Киран выбил бладжер прямо в грудь Фиби и она едва удержалась. Он только шикнул:

— Надо быстрее реагировать.

Фиби дважды не подала ему сигнал, из-за чего его бладжер ушёл мимо и сбил вратаря "Сорок", тот едва удержался на метле. Киран сжал кулаки. Время шло. "Пушки Педдл" вели с разгромным счётом. Их загонщики летали, как валькирии, каждый удар был точен, слажен. А Киран и Фиби будто играли в разных временных зонах.

Киран выругался, когда их в третий раз наказали штрафом за грубость. Фиби молча взлетела и обогнала его, намеренно заняв его зону.
— У тебя проблемы с ориентацией на поле? — бросил он сердито. — Или у тебя проблемы с тем, что ты баба, играющая не в ту игру? — рявкнул он. Их ссору слышали даже зрители.

К финалу матча Киран едва сдерживался, чтобы не заехать кому-нибудь метлой по башке — неважно, Пушке или Сороке. А потом случился последний момент унижения: Фиби выбила бладжер… и тот, по невероятной траектории, попал в челюсть Кирану. Над стадионом раздался громогласный вздох, а во рту Кирана — знакомый вкус крови. Он сплюнул.

Матч закончился поражением — "Стоунхэйвенские Сороки" проиграли с позорным счётом 230:60. Трибуны молчали. Фанаты, привыкшие к идеальной слаженности, к уверенной, как швейцарские часы, игре, не могли поверить. Черно-белые цвета покидали поле униженными, в растерянной тишине.
Но тишина продлилась недолго.

Как только ноги Кирана Хантли коснулись земли, он скинул перчатки в грязь, снова сплюнул кровь, вытер рот, и резко повернулся к Фиби. Лицо перекосилось от злости — шрам над бровью побелел. В глазах плескалась чистая, хищная ярость, как в ту ночь, когда его отец в очередной раз пришел бухой и кинулся на него с кулаками.
— Ты что, сука, творишь на поле?! — рявкнул он так, что даже комментаторы замолкли. — Ты вообще знаешь, что значит быть загонщиком? У тебя рука слабая, как у дохлой пикси, ты бладжер швыряешь, как будто это картошка в твоё хрючево, а не оружие!

Он приближался к ней шаг за шагом, будто собирался врезать — но не врезал. Грудь ходила ходуном. Вены вздулись на шее.
— С таким ударом тебе в чайную лавку Розы Ли, а не в квиддич! Ты даже не смотришь, что я делаю! Я сигналы даю, а ты ничего не понимаешь, в башке совсем пусто? Мне в "Соколах" и то легче было, там хоть пьяные, но настоящие. А тут ты — кукла, прикидывающаяся загонщицей.
Он выкрикнул это так, что в тишине поля слова эхом отдавались в каждой закоулке стадиона. Судьи переглядывались. Игроки "Педдл" в изумлении замерли. Скамейка запасных "Сорок" охнула. Тренер побледнел, Ноа был в ярости от сцены, которую устроил Киран.

Но Киран продолжал:
— Не нужна ты мне в паре. Ты слабая, и никогда не станешь сильной — потому что ты просто девка. И знаешь что? — он подошел к Фиби совсем близко, глядя глаза в глаза, цедя сквозь зубы. — Позиция загонщика — не бабское дело.

Он разворачивается резко, рывком срывает с себя шлем формы и бросает на землю. Ветер развевает чёрно-белую ткань накидки, будто это знамя проигравших. Киран проходит мимо тренера, толкает плечом Ноа, не глядя на него, и уходит прочь — сквозь толпу, сквозь чужие взгляды, сквозь немую ярость, которая всё ещё копошится в груди.

Подпись автора