Подпись здесь и ещё в конце страницы. Договор о неразглашении с неприлично большой суммой в случае, если всё-таки разглашение случится. Условия преждевременного расторжения контракта, над которыми работали дольше, чем над проклятой рукояткой для метлы (потому что Роули всё не то, всё не так). Ещё раз — акцент на дате начала и дате окончания договора. Проговоренные приоритеты продолжения контракта, если сотрудничество окажется успешным. Обязанности Амбассадора (да, теперь Нимбус, и никаких «но»), обязанности Компании, гонорары и бонусы, права на эксклюзивность — и ещё страниц десять чего-то такого, во что Эмеральд особо не вчитывалась, потому что бумажки и всё, что с ними связано, — это прерогатива Каина. Она же должна улыбаться и слегка сжимать плечо Тореодора, потому что такое чувство, что мальчишка вот-вот расплачется и начнёт рассказывать журналистам, что он вообще-то совсем не хочет прощаться со своим дурацким «Чистомётом» (серьёзно, Роули, для кого эта скромность?), а Булстроуды ему угрожали (да, сливом в прессу детских фото, где будущая звезда квиддича на горшке, ага-ага).

— Улыбайся на все тридцать два, а то такое чувство, будто тебя на кол посадили, — шепчет Эмеральд, пока никто из прессы не слышит, и тут же сама подаёт солнцу и надежде британской сборной на чемпионство пример, как надо заигрывать с публикой. Улыбка шире (так, что скулы болят), в глазах блеск (блеск, Тео, а не испуг). Шутить — можно, но знать меру. Не крепкое, а изящное рукопожатие, и, разумеется, взаимные комплименты.

Ладно, почти хорошо. Эмеральд делает вид, что не слышит очередную жалобу Тореодора на рукоять. Нахваливает мальчишку так, будто сама его родила, воспитала, а теперь хочет продать на чёрном рынке по весьма выгодной цене. Нетрудно, кстати говоря. Тореодор Роули — пусть и с характером таким, что если бы у Себастьяна глаза при его упоминании его не горели, то бладжер ему под задницу, а не трёхлетний контракт с Нимбусом, — но играет он действительно хорошо. Выкладывается, старается, а главное — идеально чистая репутация. Они проверяли: ни тебе секс-скандалов, ни подработки в сомнительных для отпрыска чистокровной семьи местах, потому что «деньги нужны были». И даже без драк на поле. Скучно. Слишком идеально, чтобы быть правдой. А впрочем… у всех есть свои скелеты в шкафу. Особенно у таких «ромашек», как Тореодор Роули. Особенно у них. А три года — более чем достаточно, чтобы раскопать хотя бы один.

— Отужинаем? Можешь позвать своего брата-агента. Думаю, он уже освободился, — когда вспышки камер угасли, а журналистов загнали в один из конференц-залов, где их ждали напитки и канапе, Эмеральд продолжает быть любезной. Помнит совет Каина: проявлять ласку, а не давить на парня авторитетом. Впрочем, Тео в гробу видал её доброжелательность. Выпрыгивает за дверь при первом удобном случае, потому что у него завтра очень ранняя тренировка. Эмеральд не останавливает. Прощается, деловито пожимает руку, и когда Роули исчезает за дверью — переключает всё внимание на Каина.

Он же её не бросит. Верно?

Не совсем. Дела-дела, Министерство никак не может подождать, но он обещает быстро со всем управиться — и дома они обязательно отпразднуют.

— Постараюсь не уснуть, — говорит Эмеральд, подставляя лоб для поцелуя, и как бы ни хотелось, отпускает Каина к его любовнице — прокуратуре.

Сама она, наверное, тоже должна идти. Забрать Себастьяна от родителей, покормить животных, поухаживать за садом или распорядиться не сервировать стол на троих — потому что Каин точно задержится на работе до неприлично долгого.

Да, Эмеральд стоило бы вспомнить об обязанностях матери и жены, но предыдущие два месяца были полнейшей нервотрёпкой, и пусть в гордом одиночестве — но она таки отпразднует подписание контракта. Один бокал огневиски не помешает, а после — домой, ждать мужа. Себастьяна от родителей завтра заберёт. Пусть мальчишка ещё немного надоедает бабушке.

— Огневиски. Чистый, — вот так, без «здравствуйте» и «можно мне». Эмеральд садится на свободное барное кресло и особенно не осматривается по сторонам, потому что знает: она и это место сочетаются примерно так же, как лошадь и метла.

А впрочем, краем глаза таки замечает знакомое лицо — и ухмыляется совсем не злобно, а скорее торжественно. Кажется, нашла, с кем отпраздновать подписание контракта.

— Что, тяжёлый день на работе? — всё так же без «привет», сразу к делу. Эмеральд делает заказ, но теперь сидит в полуоборота к Эрику Роули. — Мы, кстати, всё-таки подписали контракт с твоим братом. Сколько берёшь за услуги менеджера? Десять процентов? Или на правах родственника — пятнадцать?

Да, Эмеральд в курсе, что Эрик Роули в свободное от дел обливиаторства время не менеджерит своего брата-звёздочку. Зря. У него талант пробиваться сквозь упёртость младшего. Эмеральд уже говорила ему это при их первой — и до недавнего времени последней — встрече. Но, кажется, Роули не воспринял её слова всерьёз. К сожалению. Она не каждому и не каждый день раздаёт комплименты.

Эмеральд предпочитала не слышать колкости о футболке с автографом и о Себастьяне. Предпочитала не слышать то, что может задеть, если начать копаться и разбирать сказанное по частям, додумывать за собеседника лишнее и прийти к выводу, что никому ты, Эмеральд, не нужна со своими достижениями, и всем пофиг, чем вы там в «Нимбусе» занимаетесь и какие стратегии продвигаете, потому что все это — фигня на постном масле, и вообще ты просто мать, которая разбаловала своего сына. Вот кто еще станет подписывать контракт с квиддичистом только потому, что по нему плачет какой-то четырехлетний сопляк? Вот именно, что никто. А если он завтра захочет дракона, побежишь исполнять? Нет, Эми такими глупостями не занималась. Ей гораздо интереснее было атаковать собеседника. Интонации, подобранные слова и мимика – ооо, все это было так знакомо, навевало школьные воспоминания, когда мир казался проще, а Роули еще не был на целую голову выше нее. Да, она знает о его способности затолкать собственные чувства подальше. Спрятать за маской язвительности. Напускного веселья. Чего угодно, только бы не дать им свободу, ведь мальчики в таких семьях не плачут, не жалуются, они, мать вашу, наследники, а это значит, что нет никакого «я», а только обязанности.

«Со мной ты можешь быть честен», — хочет сказать Эмеральд, но молчит. Просто отпивает большой глоток из своего бокала. Огневиска обожгла горло, но Эмеральд даже не поморщилась. Приятное тепло разлилось по венам, смывая остаточное напряжение от рабочего дня.

— О, в моем раю полный порядок, дорогой, — парировала Эми, ловя взгляд Эрика над краем бокала. — Я здесь, чтобы отпраздновать. А ты здесь, чтобы утопить горе. Разница, как ты видишь, фундаментальная.

Эмеральд улыбается, но не той ослепительной, продажной улыбкой для прессы, а по-настоящему, так, как улыбалась Эрику много лет назад, когда ему хватило наглости пригласить ее на танцы. Глупости, конечно, но, с другой стороны, Булстроуд иначе не может. Она наблюдала за тем, как Роули пытается расслабиться, как напряжены мышцы на его скулах, как он силится изобразить вальяжность, и это был плохой спектакль, который Эрику не стоило перед ней разыгрывать. И улыбка — это была попытка Эми сказать, что перед ней не надо стараться быть тем пафосным мерзавцем из пубертатного периода. Школа уже давно позади.

— Ты неправ, знаешь ли, — сказала она вдруг, ставя бокал на стойку с тихим стуком. — Мне повод не нужен. Но он у меня есть. Как и у тебя. — Пауза. Взгляд от почти пустого стакана перекочевывает на Эрика. Эмеральд не собирается называть причину, вернее, имя, которое, по сути, и свело их сегодня здесь. В планы на вечер у нее точно не входило строить предположения о том, сколь дорог Эрику его брат и насколько Тореодор мудак, потому что столько всего он воспринимает как должное – от подаренной братом метлы (что вообще-то Эми подарила Эрику, а не тому подающему надежды хаффлпаффцу) до поддержки, что Эрик оказывал Тео во время всей его карьеры. Да вашу мать, Роули, Эрик даже присутствовал на переговорах между Тео и «Нимбусом», а это, между прочим, были рабочие часы в Министерстве. По мнению Эмеральд, Тореодор не стоил и половины от того, что для него делает Эрик, но сказать так прямо – значит причинить еще больше боли. Она это понимает как никто другой. Она знает, что такое любовь и сколь всепоглощающей она может быть. И все-таки оставить Эрика в беде она не может. Не после всех тех двух курсов пацанской влюбленности. — И прекрати корчить из себя раненого зверя, — её голос приобрёл стальные нотки. — Тебе не идет. Мой тебе совет, о котором ты не просил, но в котором ты нуждаешься: либо ты делаешь что-то с этой ситуацией, либо перестаёшь позволять ей себя ранить. Третьего не дано. Я, например, сегодня подписала контракт, который выбьет «Чистомёт» с рынка. А ты?

В её словах не было жалости. Был вызов. И почти что… предложение. Предложение забыть о всём, что делает больно и мешает спокойно спать по ночам. Хотя бы на один вечер. Эмеральд поймала взгляд бармена и жестом показала на два пустых бокала. Затем её взгляд снова вернулся к Эрику.

— Так что, Роули, — Эмеральд откинула голову, и свет барной люстры заиграл в её тёмных волосах. — Решай. Будешь сидеть тут и упиваться своим горем или выпьешь со мной за то, что мы оба достаточно сильны, чтобы не нуждаться в одобрении общества?