Она ещё помнит, как выбрала его. Как каприз, как самого красивого из всех и — перспективного. Но он тоже выбрал её. Отец всё устроил, но нельзя сказать, что у Паркинсона не было выбора. Он мог бы с трудом, но отказаться от её компании на веки вечные. Брачный контакт, как золота клетка, и выход из неё один — смерть одного из них. Время прошло быстро. Тия смотрит на часы, потому что знает: сейчас вспыхнет камин, и войдет он. Безупречный, как всегда, и от его вида у неё до сих пор немного щемит сердце. Не так как раньше, но всё ещё ощутимо. Сильнее — когда он говорит, что задержится на работе. Они не играют в любовь. Они пытаются выжить в браке, где любовь была изначально задана как переменная, как обязательство — а не как чувство. Каждый раз, когда они рвут друг друга на части словами и поступками — они всё равно идут навстречу. Не потому что простили, а потому что принадлежат. И Фирентия не представляет, как может быть иначе. Она никогда не думала о том, как живут другие пары. Есть только они. И никто больше.

Гостиная была залита мягким светом — не из-за свечей, тщательно зажигаемых домовыми эльфами, потому что хозяйка ругается, когда темно, а из-за начищенных до зеркального блеска латунных деталей новых наручников, аккуратно разложенных на тканевом чехле. Шелест бумаги — спецификация, список чар, техпаспорт — уже давно замолк, но Фирентия всё ещё водила пальцем по изгибу магического замка, словно пыталась на ощупь распознать, где артефактор слукавил. Она была дотошной в своей работе. Они были хороши. Последняя модель. С авторегулируемой затяжкой, системой оповещения при попытке взлома и встроенной меткой — тонкой, как волос, почти неощутимой. Дизайн был её. Подпись выгравирована внутри, там, где никто не увидит, кроме того, кто будет ломать.

— Туговато, — сказала она вслух, в пустоту, проверяя замок на манекене, — но, может, это просто кукла не сопротивляется

Один щелчок — и манекен упал на бок. Наручники не дрогнули. Звук был почти удовлетворительный. Она качает головой.

Фирентия нахмурилась и снова взяла их в руки. Закрутила. Повернула. Активировала тестовую тревогу. Всё работало — почти раздражающе исправно. А ей хотелось за что-то зацепиться. Чтобы мозг не думал о времени. О стрелке, ползущей к девяти. Он обычно не опаздывал. Не на больше чем тридцать минут. На час максимум.

Наручники защёлкнулись у неё на запястьях, и она едва заметно вздрогнула — не от боли, от звука. Резкий, хищный. Напоминающий то, как закрываются двери. Или как в суматохе захлопывают рот.

— Тихо, — почти шепчет она. Себе. Им. Всему дому — Он всё равно вернётся. Он же всегда...

Она не заканчивает. Просто сидит. В кресле, с руками, скованными её собственной же идеей. Под носом у неё всё тот же чертёж. Всё та же формула подчинения. Всё тот же шепот в груди: Да где же он?

Минут через пять вспыхивает камин. А она всё ещё сидит — идеально прямая, наручники звенят, когда она подносит чашку к губам.

Как будто это не о нём. Как будто это просто проверка. Просто протокол. Просто её работа.

— Наручники пришли. И ты — почти вовремя. Добрый вечер, мой муж, — в оттенком собственничества, потому что она ждала его как хищная птица, дольше, чем хотела сегодня, — Поможешь снять это?

Она приподнимает руки, показывая наручники, сияющие заклинанием, на её руках. Приподнимаются и уголки её губ в ироничной улыбке, мол, смотри в какую я ловушку попала, какая же я...неловкая? А у самой в глазах только и отражается, как она уже снимает с него штаны. И может речь вовсе и не о наручниках сегодня.

— Как прошёл твой день? — поделится или дежурные фразы?

Фирентия сидела в кресле, руки выставлены вперёд, наручники сверкали мягким золотым светом чар. Камин разогрел комнату, но не её сердце — оно было холодным. Тревожность внутри него возникало только из-за того, что что-то шло не по её выстроенному плану на жизнь. Она не ждала страсти, не ждала волнения. Она ждала точного момента: вспыхнувшего камина, звука его мантии, дыхания, которое никогда не нарушало её чётко заведенный порядок. Она знала: он может заходить с запахом чужой близости на себе, которую она никогда не позволит себе испытать. И всё же — он пришёл к ней. Всегда возвращался.

После смерти Кирана это было единственным, что ей нужно было в жизни. Он согласился носить связующий артефакт, чтобы она не тревожилась и до сих пор никогда не снимал его, где бы он ни был. Он был лучшим мужем, который мог бы у неё быть. Только лишь поэтому. Уважал её прошлое, даже если его теперь от неё тошнило. Принадлежал ей и не мог уйти. Вот лучшее, что есть в этих чистокровных браках, пожалуй.

Запах дыма и чужих духов ещё держался на его плечах. Фирентия почти ухмыльнулась под нос: пусть остаётся, пусть этот аромат напоминает ей, что мир вокруг него слабее её контроля. Она — не такая, как женщины, с которыми он может быть за стенами этого дома. Ни разу. Ни разу страсть не сумела дрогнуть её цепкие, острые когти. Ни разу она не позволила себе потерять контроль. Ни разу. Хотя никто не скажет, что она некрасива. Тия знала: очень хороша. Они с мужем как две половинки одного золотого галеона, который всем нравится. В своей работе она часто встречала мужчин и, не будучи дурой, видела, как они на неё смотрели. Но их взгляды не были ей интересны. Она была холодна, как кусок льда. Секс? Нет уж, увольте, если интереса к этому действию в ней не пробудил её бесподобный муж, то едва ли кто-то другой с этой задачей справится. Поначалу ей было с ним любопытно, а потом... Потом она захотела ребёнка. Так было нужно. Наследник. Сын. Со временем эта идея в ней превратилась в одержимость. Они продолжали спать вместе. Редко. Но он не мог увильнуть. Насовсем не мог.

Он остановился в комнате. И она увидела его взгляд, чуть удивлённый, словно он думал, что сможет её выбить из позиции. Но она была непоколебима. Прямо, стально, идеально. Наручники на её запястьях — символ её власти, её внутреннего порядка, её способности владеть не только предметами, но и этим браком, этим домом, им самим. Пусть и не в том смысле, как любят владеть мужчинами другие женщины.

— Ты всё ещё не спишь, — произнёс он. Его голос тяжёлый, как виски в руках, который он собирался пить. Фирентия ответила лишь едва заметным наклоном головы. Она позволяла ему видеть, что она ждала, но не позволяла почувствовать эмоции. Ни слабости, ни тоски. Хотя она по нему тосковала безумно.

Он подошёл, прикоснулся к пальцу под кольцом наручников. Она вздрогнула, но лишь чуть — не от страха, а от точности момента. Чмокнул волосы — формально, почти механически. В этом жесте никакого тепла. Она оставалась хозяйкой, даже когда он стоял рядом. Даже когда он мог быть с другими, а она — никогда, потому что ни разу страсть не обманула её и не ослабила хватку.

Она наблюдала за каждым его движением: как он отошёл, как налил виски, сделал глоток, как его плечи оставили шлейф чужой жизни. Она позволяла ему этот проступок. Она знала: его любовь — игра, его похоть — слабость, её власть — реальность. Фирентия была как сталь, огранённая и точная. Она могла быть красивой, холодной, страшно привлекательной, и никто не мог разогнуть её когти, даже он. Она ждала, терпела, наблюдала, и это было её оружием. В этом доме, в этом браке, она была центром — хищным, расчетливым, прекрасным в своей стальной грации.

Она не мечтала о других. Она не нуждалась в любви, кроме той, что позволяла держать всё в своих руках. Он может иметь любовниц, мир может рушиться, но её хватка, её красота и её контроль оставались непоколебимыми. Он всегда возвращался.

— Да, — она вдруг улыбается, превращая своё лицо в редкое атмосферное явление, — конечно.

Она медленно потягивается, но не встает с кресла, чтобы приблизиться к нему. Этот минимальный физический контакт, что у них был — она к ней привыкла. Хоть и грустила иногда, что в начале всё было иначе. Он был влюблен или казался влюбленным. Придумывал подарки, не только формальные, но и те, что подсказывало ему сердце. Это было мило. Тия до сих пор носила их все, выпячивая как медали его отдаленных чувств.

Она кладет ладонь себе на живот в красноречивом жесте. Он знает, что это значит. Хоть и притвориться сейчас, что это не так.

— Мне нужна твоя помощь здесь, — она кладет поверх первой ладони вторую и слегка поглаживает живот, задумчиво рассматривая его лицо издалека, в отблесках света камина. Какое же у него красивое лицо и какие же у них красивые будут дети. Будут?

— Я думала, прошлая попытка оказалась удачной, но ошиблась. Попробуем снова?

Она была прямолинейной, и надеялась, что именно за это он её и ценил.