Эван Розье больше не был собой. После ритуала — сложного, затянутого, заточенного на расчленение души — он стал двойственным. Один из них был тем, кого всегда хотели видеть окружающие: дерзким, остроумным, хищным. Этот новый Эван был как острое лезвие, блестящее в темноте — и все им восхищались. Феликс Мальсибер, Фредерик Эйвери, даже Констанс — его жена — тянулись к этому лезвию, не боясь порезаться. Их любовь была похожа на поединок, в котором никто не хотел сдаваться первым.
А другой Эван… остался один.

Хороший Эван был тих, как дождь за окном. В нём осталась вся глубина, вся нежность, вся уязвимость, от которой первый мир давно отвернулся. Он читал, работал допоздна, писал какие-то заметки на полях своих книг, засыпая с головой на столе, и разговаривал почти исключительно с собой. Только Конрад был рядом.

Конрад Уилкис — брат Констанс, артефактолог, немного странный, как будто принадлежавший какому-то другому времени. В нём было что-то древнее, болезненно-влюблённое. Он смотрел на Эвана так, как смотрят на единственную картину, что осталась после пожара — с благоговейным страхом потерять и одновременно с желанием спрятать от мира.

Эван чувствовал этот взгляд. Чувствовал прикосновения — осторожные, будто случайные. Когда Конрад подавал ему чай, его пальцы задерживались на костяшках Эвана чуть дольше обычного. Когда они сидели рядом, и Конрад что-то объяснял — его дыхание касалось щеки Эвана, а взгляд всё чаще останавливался на его губах. Эван замирал. Он чувствовал, как внутри всплывает тепло, то самое, низкое, тянущее, которое говорит языком тела, не разума.

Но он отводил глаза. Он боялся. Не Конрада. Себя. Боялся, что растает, как воск от свечи, стоит только позволить себе хоть каплю этого запретного утешения. Он думал о Констанс — о её смехе в другой комнате, где она обнимала того Эвана, которому принадлежал мир. А он… Хороший Эван… был как пыль на свету — заметен, только если смотреть под особым углом.
Конрад смотрел под этим углом всегда.

Их отношения были как затаённый танец: слишком близко, чтобы быть просто друзьями, и слишком отстранённо, чтобы быть любовниками. Иногда Эван просыпался в кресле, укрытый пледом, и знал, что это сделал Конрад. Иногда они сидели в саду, и Эван чувствовал его плечо рядом — близко, крепко, как якорь. А иногда Конрад просто молчал и смотрел — так, как никто и никогда не смотрел на Эвана.
— Почему ты всё это делаешь? — однажды спросил Эван. Его голос был хриплым, он смотрел вниз, на свои ладони, как будто надеялся там найти ответ.

Конрад долго молчал, но Эван знал, что Конрад любит его. Потому что он наконец остался с ним. Потому что Розье теперь зависим от него, никуда не бежит, почти разделяет с ним помешательство. Эван знал, что Конрад всегда хотел быть ближе к нему, чем кто-либо… но до ритуала не мог получить желаемое. А теперь мог.

Эван сжал пальцы. Он знал, что в этой тишине притаилось что-то огромное. Чувство, которое он не мог принять, но и не хотел отпускать. Он не был слеп. Он видел, как Конрад его любит — по-настоящему, бескорыстно, и без надежды. Это была любовь тихого отчаяния, без поцелуев, без обещаний. И всё же — она была самой искренней из всех.

Эван часто думал: если бы он мог быть собой, целым, настоящим… может, всё было бы иначе. Но теперь он — только половина. И эта половина принадлежала Конраду, даже если слов об этом не было. И когда они сидели рядом, и пальцы случайно касались, Эван чувствовал это странное, мягкое, пугающее тепло внизу живота — как первая весна, пришедшая слишком рано. Он закрывал глаза, дышал тише, и только шёпотом — про себя — признавал:
"Я не хочу быть один. И, может быть, если бы ты меня коснулся — я бы не оттолкнул."
Но он не произносил этого вслух. Пока нет.

Плохой Эван Розье развлекался, как умел — бурно. Он был свободен от совести, как от старой одежды, и носил вместо неё цинизм, резкость и горечь. Его больше не волновали последствия — это ведь не он будет их разгребать.

Хороший Эван всегда просыпался на руинах чужих решений.

Вот — утро. Или что-то похожее на утро. Он приходит в себя в дымной квартире, с липкими следами, горьким вкусом на губах и прокисшим запахом рома на одежде. На шее отпечатки чьей-то помады, руки в браслетах, будто чужие. Шторами не занавешено окно, но где он — понять невозможно.

Ещё вчера — ему нужно было выступать в Визенгамоте с речью, которую он выстраивал неделями. Всё было готово. Он лёг пораньше, заварил себе мяту. Он помнил это. А проснулся — в помятом пиджаке, без обуви, с зажжённой сигаретой, всё лицо в пепле. На груди — расстегнута рубашка, нескольких пуговиц и вовсе нет. На запястье — кровь. Чужая, он надеялся.

Другой Эван изводил его нарочно. Как змея, свившаяся внутри одного тела, он вонзал свои зубы в самые важные моменты. Когда требовалась концентрация — он напивался. Когда надо было быть собранным — устраивал кутеж. Когда Эван приходил в себя, уже было поздно.

Он каждый раз шел к Конраду. Потому что не мог ни к кому другому. Только Конрад не спрашивал, не судил, не делал вид, что не видит. Конрад открывал дверь и уже знал. Он сразу шёл за аптечкой, за полотенцами, ставил воду в ванну, молча снимал с Эвана испачканную рубашку и промывал его руки.
Иногда — мыл всего.

В его голосе была такая детская беспомощность, такая изломанная честность, что Конрад опускался на колени перед ним и просто обнимал. Эван не отстранялся. Он никогда не отстранялся от него.

Конрад не стеснялся наготы Эвана. Он вытирал его, гладил волосы, пока тот не засыпал у него на груди. Он был для него якорем, берегом, храмом. И всё же — между ними что-то жило. Как тонкая трещина на стекле, по которой каждый день проходила дрожь. Что-то ещё.

Эван чувствовал это, он не был глупым и слепым. Он ловил взгляд Конрада, когда тот думал, что никто не видит. Видел, как тот следит за линией его ключиц, как его глаза опускаются к губам. Как его пальцы задерживаются на пояснице чуть дольше, чем нужно. Он чувствовал и сам.

Иногда, поздно ночью, он лежал на диване у Конрада, в пледе, с чашкой чая — и думал:
"А что будет, если я поцелую его?
Что будет, если притяну к себе?

Он же любит меня.
Меня — не другого. Не маску, не оболочку, а того, кто я есть, когда я слабый. Когда я трусливый. Когда я… его."

Эти мысли пугали. Он гнал их, сжигал, хоронил. Но они всё равно возвращались, тихие, как прибой. Он не был готов. Он не знал, как быть. В нём кипела стыдливая нежность, такая сильная, что казалась грехом. Он чувствовал, как сердце замирает каждый раз, когда Конрад касается его шеи, или поправляет ворот рубашки, или держит его лицо в ладонях.

Любовь между ними не требовала слов — но Эван страдал от этого молчания. Страдал, потому что каждое утро не знал, проснётся ли в собственной постели, или снова в гнили, в грязи, в ужасе. И только Конрад был рядом, всегда.

Порой Эван просыпался оттого, что чувствовал дыхание Конрада на своей шее. Тот спал вместе с ним, хотя засыпал не касаясь. Эван притворялся спящим. Но чувствовал всё. Иногда ему хотелось просто повернуть голову. Просто коснуться губами его плеча. Просто прижаться. Но он боялся. Как можно коснуться света, если ты вечно покрыт тенью?
Он тянулся к Конраду — и отступал. 
Тянулся — и прятался.
 Любовь в нём была, как свеча в бурю — она всё ещё горела, но он не знал, переживёт ли ночь.

***

Очередное утро, как наказание. Запах дешёвого табака въелся в кожу, алкоголь обжигал желудок даже спустя часы, а в голове шумело, как в ржавом колоколе. Эван открыл глаза, с трудом сфокусировался — потолок не его. Под ним скомканная простыня, чужой запах духов и чужой браслет на запястье. Он снова не знал, где он, но знал, что сделал. Внизу живота странно тянуло, но он не придал значения этому, потому что его заботили более важные вещи.

Он вскочил, оделся на ходу, срывая с вешалки несвежую рубашку, которая пахла дымом и резкими духами, которыми пользовался другой Эван. Волосы спутаны. Под глазами синяки. Он опоздал. Совещание в министерстве — одно из важнейших. Его шанс вернуть себе хотя бы каплю доверия - всё пошло прахом.

Он ненавидел себя. Точнее — его. Того, кто творит всё это и оставляет осколки Эвану-светлому. Эвану-настоящему.

Он явился к Конраду. Без предупреждения, как всегда. Врываясь в квартиру, полную беспорядка, заваленную артефактами и книгами, в запахе старого дерева, сухих трав и уютного, тёплого, знакомого табака. Конрад редко убирался, но Эвану это было всё равно. Дом Уилкиса был его домом.

Он стоял на пороге, тяжело дыша, с рваным сердцем:

— Он опять это сделал. Опять испортил всё. Я опоздал на важное совещание в Визенгамоте!
Он не смотрел на Конрада. Просто прошёл вглубь квартиры, срывая с себя через голову мятую рубашку, которая пахла чужим человеком. Он бросил её на пол, как будто это могло стереть вину.

И потом — упал. Упал на диван, опустошённый. Его тело, худое, в бледных шрамах, согнулось, как у ребёнка, который наконец нашёл безопасное место. Он просто взял Конрада за руку, мягко обхватывая пальцами его запястье, притянул к себе, не глядя в глаза сначала. А потом — посмотрел. Снизу вверх.

Его взгляд был одновременно таким уставшим и таким беззащитным, что у Конрада перехватило дыхание. Эван крепче сжал его руку, прижался виском к его животу. Его дыхание касалось кожи живота Конрада через его майку.

Розье закрыл глаза. Как будто в этот момент от него ничего не требовалось. Только тепло. Только близость. Только Конрад.
— Мне кажется, я схожу с ума, — прошептал Эван, не отрываясь. — Если я не найду способ отвлечься от этого, то я не выдержу. Он делает всё, чтобы испортить мне жизнь. Мне хочется отомстить ему... или стать дерзким, как он.
Он сделал паузу. Его руки — тонкие, белые, дрожащие — легли на бедра Конрада. Он держал его осторожно, касаясь кончиками пальцев ремня, будто боялся быть ближе, а может — боялся позволить себе держать дольше.
— Но я не могу… и я слабее из-за этого.

Он снова поднял взгляд — теперь открыто, будто умолял: не осуждай меня, просто побудь рядом. И в этом взгляде была такая нежность, такая сосредоточенная, сдержанная, тонкая, что ему показалось, будто Конраду стало труднее дышать.

Это была почти неправильная близость, на грани с запретом, который раньше он себе не позволял. Это был почти откровенный момент, на грани. А потом — Эван словно понял, насколько близко и неправильно он подошёл. Его руки медленно соскользнули с бедер Конрада. Он отстранился на диване, откинулся назад, как будто испугался себя. Щёки его запылали, он отвернулся на секунду, прикусил губу. Он не сказал больше ни слова — он просто дышал, слишком быстро, слишком громко. Он был обнажён не телом, — чувствами. И это пугало его куда больше, чем любое действие.

Розье не понимал, в чем причина такой жажды держаться к Конраду близко, почти на грани с приличиями, но его неимоверно тянуло к этому. В груди огонь, такой сильный, что даже он, со своим стеснением, почти не способен бороться. В чем причина? Он не такой как раньше.
Проанализировав это, слишком скоро, чем требовалось, Эван подумал, что другой Эван что-то выпил… похожее на действия какого-то зелья, которое так влияет на его тело, физические желания, выкручивая их на максимум. Точно. Это оно.

Розье вспыхнул и закрыл глаза ладонью, на лбу выступила испарина. Только этого не хватало! Ему хотелось начать считать про себя до ста, лишь бы отвлечься. Но, казалось, чем больше он сопротивлялся, тем сильнее горел огонь внутри, буквально сжигая его за каждую попытку сопротивления, в отместку.

Эван откинулся на диване, но ненадолго. Невыносимая пустота внутри всё равно тянула его обратно к Конраду, как гравитация, как тёплая тень в середине беспощадного дня. Он поднял взгляд и, сдержанно, почти шепотом, жестом пригласил его:

— Сядь рядом. Пожалуйста.

Конрад сел, как всегда — осторожно, близко, но не слишком, оставляя выбор за Эваном. И тогда Эван сам подтянулся и коснулся его коленом. Сначала — невинно, словно случайно. Но потом задержал этот контакт, как будто именно этот угол телесной близости сейчас был его единственным якорем в шторме.

Он взял руку Конрада и положил себе на колено, пальцы дрожали чуть заметно. Он заставил сжать пальцы друга на своей ноге. Всё его тело было натянуто, как струна, и даже малейшее движение от Конрада могло бы всё оборвать — или, наоборот, разбить внутри плотину.

Живот сводило. Тепло, странное, тягучее, начало нарастать, будто из самого сердца, расползаясь вниз, в бедра, в грудь, в шею. Эван прикусил щеку изнутри, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Он знал, что бы сделал с этим желанием другой Эван.
Тот Эван не стал бы сидеть вот так, в полушаге от прикосновения, измученный странным, искусственно усиленным чувством желания. Он бы уже давно повернул лицо Конрада к себе, впился бы в губы, целовал бы грубо, с нажимом, с языком, не давая времени на дыхание, брал бы от него всё, что хотел. Его пальцы уже бродили бы по груди друга, стягивая эту тонкую, чуть выцветшую от стирки майку. Он бы не стеснялся, не думал, не боялся. Он бы навалился, как волна, сжимая, удерживая, прокладывая губами влажный путь по шее, оставляя следы от губ чуть лиловые, чтобы не стерлись сразу. Он бы повалил его на диван, прижал бы своим телом — бедра в бедра, тяжёлое дыхание, горячие ладони…

Эван выдохнул резко и провёл ладонью по лицу, как будто стирая эти образы, очищая себя. Он не мог. Он не знал, хочет ли он этого. Он никогда не смотрел на мужчин. Никогда не фантазировал даже. Женщины — да. Констанс. Несколько других. Но Конрад — он не входил ни в одну категорию. Он был другой. Он был особенный. С ним не хотелось просто близости. Хотелось покоя. Тепла. Безопасности. Но теперь… теперь желания становились жгуче-телесными, совсем не душевными.

Что-то пульсировало в теле Эвана, будто под кожей жила магия, чужая, плотская. Он чувствовал, как жар поднимается волнами, и от каждого прикосновения друга — даже случайного — он вздрагивал. Грудь вздымалась чаще, чем обычно, зрачки были расширены, губы приоткрыты от внутреннего напряжения. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, как будто сдерживая себя от чего-то большего.

Он вдруг заговорил, голос был хриплым, сбивчивым:

— Я чувствую себя странно. Всё тело горит. Мне кажется, ОН что-то принял, что теперь меня бросает в жар, Конрад.
Он постеснялся объяснить всё как есть — не сказал о напряжении внизу живота, и о том, как каждое движение Конрада рядом становится невыносимо чувственным. Но он знал, что тот видит.
Конрад всегда видел.

Эван отстранился, хотя ему хотелось быть еще ближе. Он убрал с себя руку Конрада и встал, подойдя к окну, открывая его, втягивая носом свежий воздух.
— Может, выпьем, Конрад? — предложил он самое странное, что мог сейчас предложить. Этот Эван никогда не пил, никогда не курил. Но, может, это поможет ему?
И плевать, что сейчас только обед.

Подпись автора