[html]<iframe frameborder="0" allow="clipboard-write" style="border:none;width:614px;height:244px;" width="614" height="244" src="https://music.yandex.ru/iframe/album/3211632/track/26918475">Слушайте <a href="https://music.yandex.ru/album/3211632/track/26918475">See You Again</a> — <a href="https://music.yandex.ru/artist/48300">Wiz Khalifa</a> на Яндекс Музыке</iframe>[/html]

Магия всегда была для нее отдушиной. Это то, что не требовало от нее жертв и испытаний, то, в чем она была уверена, и то, что было с ней всегда, не смотря ни на что. Меллериль находила в плетении покой и равновесие, которые были недоступны ей в обычной жизни, где постоянно все шло не так.
Возможно, не будь она в юности так сильно охвачена мыслью служить правосудию, что тяжким бременем нес Дом Обсидиана, она бы так и осталась в Башне, посвятив себя исследованиям. Помнится, в год ее выпуска преподаватели знатно присели девушке на уши, говоря о карьере и успехах, которые дома ей не светят. Глуха была Мелл к их словам. Как в общем-то и все подростки.
Идеалы были превыше здравого смысла, а дальновидность ограничивалась романтизированными образами, которым суждено было разбиться после первого же задания. Одно лишь упрямство не позволило развернуться и уехать обратно в обитель магов, позорно признав чужую правоту. Уж лучше смерть.

Впрочем, Башня для чародейки не осталась в прошлом. Испытывая непреодолимую тягу и интерес к природе плетения и его возможностям, Мелл так или иначе возвращалась в эти стены, тратя свое редкое свободное время на помощь в исследованиях. Для того, чтобы возглавлять их или же участвовать в различного рода экспедициях, у нее, к сожалению, совершенно не хватало времени, однако определенный вклад девушка все же вносила. Хотя, могла бы, конечно, намного больше…

В эту экспедицию Меллериль отпрашивалась, как настоящая школьница, впервые решившая, как взрослая, отправиться в соседний город. Не потому что беспокойные родители не желали отпускать дочь в столь дальние края, а потому что беспокойное начальство не видело рациональных причин позволять ей покинуть княжество на такой неопределенный срок.
Пришлось подключить все свое обаяние и собрать все имеющиеся аргументы в кулак, а также заблаговременно подыскать себе замену, которая справится с напором сомнений и недовольств. Но так или иначе, к экспедиции леди Оникса все же присоединилась.

---

Корабль отошел на рассвете, размеренно покачиваясь на легких волнах. Погода для начала путешествия была прекрасная: ни тени облачка, спокойный ветер, который подгонял их судно вперед, и теплое солнце, что грело палубу, на которой удобно расположилось большинство экипажа.
Меллериль, гордо пряча внутри свою маленькую тайну об отношениях с морскими водами… да и не только морскими, опасливо держалась подальше от бортов. Чем она думала, когда сунулась в плавание? Вопрос интересный и требующий размышлений, потому как вот так сходу Мелл бы на него не ответила. Цель экспедиции настолько ей глаза застила, что девушка решила взглянуть своим страхам в глаза. В конце концов, ей же не вплавь предлагается догрести до места, а всего лишь тихо и мирно сидеть в каюте, пока они не причалят.
Собственно, поэтому первые часы их путешествия эльфийка провела больше внутри судна, слушая бесконечные подробности предыдущих вылазок господина Морнина, который нашел в ее лице новую жертву, пребывающую в ужаснейшем неведении о его успехах. В какой-то момент Мелл поймала себя на мысли, что вот конкретно сейчас идея вывалиться за борт перестала ее пугать. А спустя еще пару мгновений возникло непреодолимое желание утянуть за собой туда и рассказчика.

К вечеру, когда все уже наконец разбрелись по своим делам, а господин Морнин наконец освободил ее из своего словесного плена, Мелл нерешительно поднялась наверх и замерла в дверях. Качка ее немного утомила и хотелось просто подышать свежим воздухом, однако подняться на палубу в одиночестве, когда там уже темно и никого нет…а ты все еще, как и несколько часов назад, не умеешь плавать… настолько Меллериль в себя не верила. Потому и стояла на ступенях, вцепившись руками в поручни и решив, что подышать можно и здесь.
Легкие одежды развевались на ветру вместе с густыми локонами. Морской воздух сделал их совершенно непослушными, так что чародейка уже даже не пыталась их собрать, позволив им пышной копной лежать на плечах. Было так тихо и спокойно, что нутро с непривычки сжималось. Может, все-таки вернуться? Мелл задумчиво подняла голову, завороженно смотря на появляющиеся звезды. Еще чуть-чуть постою…

В эти часы юноша искренне жалел, что не обучен совершенно никакому целительству.

И потому каждый из тех часов превратился для него в молчаливую пытку, пожирающую изнутри хуже любых стрел, мечей и трезубцев. Во многом Ноантис обвинял отца, сторонился его общества и сближаться с ним не хотел. Сегодня все перевернулось. Винить Ноа начал лишь себя, полностью, справедливо принимая на себя этот груз.

Если бы он не пошел никуда.
Если бы не проявил свой характер.
Если бы...

История, увы, сослагательного наклонения не знала, а потому ему только и оставалось, что мерить шагами коридор, в который раз отмахиваться от лекарей с их предложениями и даже требованиями "Вам нужно лечь". Не нужно ему никаких "лечь". Ему и сесть-то было невозможно - настолько глубока была его душевная рана, которую сам же себе и нанес своим идиотским поведением.

Ноа было интересно - думал ли отец прежде, чем броситься на его поиски? А если думал, то...сколько? И окажись они в противоположной ситуации, то что бы сделал сам юный океанид? Сейчас он даже подумать ни о чем подобном не мог. Все мысли Ноантиса смешались в один большой комок болезненного беспокойства и страха. И даже после того, как его уверили, что рана не смертельная, а целители быстро поставят отца на ноги, унять эти ощущения было невозможно. Их подпитывал гнев - подпитывал щедро, богато. Гнев на ту ублюдочную сухопутную стрекозу, на его мелкого помощника, которого там же и задержали (хотя у Ноа было дичайшее желание втоптать мерзкого подельника в ближайшую лужу и не отпускать пока тот не задохнется), на третьего из тех фей...И на самого себя. Больше всего на свете.

- Господин Ноантис? - голос вырвал океанида из размышлений - он сидел за пределами отцовских покоев. Не пускали. Так что же? Он сидел под дверью и едва не уснул прямо на пороге, опершись о массивное дерево.

Резко вскинув голову, Ноа поймал взглядом силуэт той самой девушки, которая наведывалась к отцу после его ухода.

- Что там? Скажи мне! - он хотел было подскочить, да силы в ногах не было, поэтому просто дернулся, протянув руку и загораживаясь как от солнышка. Да только вот за окнами давным-давно стемнело, а усталость накатывала сильнее, чем обычно. В руках у девушки был небольшой поднос, но не с лекарствами или колбочками, а с...

"Еда? Это..."

- Вам нужно поесть. Лекари говорят, это обязательно в вашем...состоянии, - девушка едва заметно улыбнулась, протягивая океаниду поднос с несколькими маленькими пиалами. В них были как порции морских деликатесов, так и овощи с фруктами неведомого Ноа названия.

- Не хочу, - Ноа почти отмахнулся, отворачиваясь в сторону. Он не мог думать ни о каких яствах, когда за стеной тот,  кто сполна пострадал за него сегодня. Из-за него.

- Поешьте - и я попрошу, чтобы вас пустили внутрь, - выдержав небольшую паузу, промолвила эльфийка.  Она все еще настойчиво держала тарелку перед Ноантисом - но на почтительной дистанции. А вот это подействовало. Ноа, конечно, про себя ругался весьма грязными словами, но сил ругаться вслух у него просто не было. Когда  с едой было покончено, океанид поднялся, держась за дверную раму, и мотнул головой в сторону ручек.

- Впусти.

Он не волен был здесь приказывать и распоряжаться - статус не тот.

Но в этот раз никто не стал его останавливать и осаживать. Все все понимали.

***

Ноантис не знал, когда сознание уплыло. Не запомнил позы, в которую провалился. Но шаги его были тихими и легкими, как будто боялся разбудить лежащего на кровати отца. Еще утром они готовы были вгрызться друг другу в глотки, а теперь...Стало вдруг так тихо, словно ничего и не было. Лишь свободный ветер за пределами этих стен напоминал о том, что они все еще живы. Что реальны. И что роднее друг друга у них никого не осталось.

Он не видел никаких сновидений. Просто блуждал в тумане, слишком спокойном, чтобы быть правдой. Даже дышал в этот раз тихо, а пробудился от касания не сразу. Чуть задрожали веки, дернулись слегка кончики пальцев...

- М-м-м?..

В горле было очень сухо и все еще ощущался привкус какого-то из местных фруктов на языке. Тяжесть чьей-то ладони. Глаза в  полумраке залитого лунным светом помещения. Ощутимая боль в ногах - ведь Ноа просто уснул, положив голову на край кровати, а ноги так и оставив на полу. Бороться со сном он пытался - вначале. Когда слушал чужое дыхание, наблюдал за тем, как вздымается грудь. Боялся прикоснуться, видя отпечатки тревоги на отцовском лице...

"Это же ты виноват, что так случилось".

Ноа, едва открыв глаза, ощутил довольно сильное смущение, как будто...Да, как будто мир перевернулся и сейчас перед ним не его вечно холодный и занятой отец, а кто-то по-настоящему дорогой. И этот кто-то жизнь готов был сложить ради спасения своего сына.

- Прости, я не заметил...я долго ждал, пока ты проснешься, а тебе пришлось... -  юноша отстранился, отводя взгляд в сторону. Как же невероятно тяжело ему было подбирать какие-то слова сейчас. Хотелось просто молчать, но таким образом переживания никуда не уйдут. А чтобы избавиться от них, нужно хоть что-то сказать, выпустить их на свободу. Хотя бы ненадолго. - Я боялся, что ты погибнешь...там...Лекари сказали...что еще бы несколько сантиметров ниже и...

Говорят, что мужчинам негоже плакать и что это все женский удел, но юный океанид был страшно близок к тому, чтобы заплакать прямо сейчас. Накопившаяся усталость и переживания навалились на него разом, потому он сейчас вовсю отворачивался, стараясь не смотреть на отца. Повязка на его груди и общее состояние только усугубляли положение, напоминая Ноа о случившемся и о том, что все это произошло по его вине.

"Только не сейчас. Ты сделаешь ему больнее. Понимаешь?
Скажи же хоть что-нибудь..."

- Спасибо, что...пришел за мной, - если бы мог, Ноантис сказал бы больше, но слова совершенно не хотели идти на ум. А голос дрожал так сильно - так же, как и ладонь, оставшаяся лежать на кровати. Моменты подобной слабости Ноа мог показать лишь двоим людям в своей жизни.

Теперь - троим.

Руки соскользнули с сестринских плеч, так и не превратившись в объятия, что окутают архонта, словно кокон из тепла, сочувствия и поддержки. Слова так и останутся в сердце и растворятся там, сольются с ледяной коркой, что покрывает его, станут ещё одним осколком, что изранит, раскроит раны, изольет кровью. Оставалось лишь сочувственно смотреть на сестру — и на её терзания, что она чувствовала каждым волоском на руках, каждой клеточкой тела — и хотелось укрыть, взять на себя часть ноши, убречь на столько, на сколько возможно... Только возможности не было — её сестра была больше, чем жрицей или целительницей, больше, чем сестрой или матерью. Она была Великим Архонтом и вела под своим знаменем многих, не смела показать даже кроху слабины, и не дернуться губы в ухмылке, не дрогнут глаза, не прольётся ни капли слёз. Лишь камень, лишь мрамор, из которого она высечена, и его плавные линии, его завораживающая игра света и стойкости, которые сплетались в одной женщине, которая стала большим, чем просто эльфийкой.

Риольта смотрела на сестру не только с сочувствием. Она впитывала её силу, её величие, её стойкость, будто бы зная наперёд, что теперь она — наследница Жемчужного дома, ведь Каллиану напророчили всего лишь четверть года. Даже сезон не успеет отцвести, как глаза племянника закроются навсегда. Это и разрывало сердце на куски, и заставляло его ликовать, и элдриэ не могла внутренне определиться, что перевешивает из чувств внутри неё — несчастье, что постигло дом и семью, или радость от личной победы, ведь Мираж своими руками свершил судьбу, подбросил монету с фениксом, и огненная птица выпала на лодонь Риольте своим ликом. Она её мысленно сжала и поблагодарила судьбу, что она распорядилась именно так, а не иначе. Было бы глупо думать, что она сможет без жертв и без боли прийти к званию Великого Архонта. Было бы очень глупо...

Первая смерть... Та, что вошла в лазарет — посланника быстро накрыли простынью, а потом и вовсе вынесли прочь из залитых солнечным светом и совершенно не располагающих к несчастью стен здравницы. Сердце ещё больше сжалось в комок — хотелось радости, хотелось света и обновления в столь знаменательный день, но их заволакивало дымом, криками, стонами, что уже слышались с улицы сквозь распахнутые навстречу солнечному свету и свежему ветру окна. Пальцы вновь дрогнули, когда брали обратно из рук госпожи стакан, а в светлых глазах, обращенных на вампиршу, была тревога, смешанная со страхом, но они быстро исчезли из жемчужного взгляда. Рука сжала бледные пальцы Лорейн, а на губах промелькнула улыбка — она не стала говорить привычное, что все будет хорошо. Ей то было неведомо — но змеи в животе ещё больше стянули органы в тугой комок, и казалось, что они сейчас выдавят их наружу свозь горло и рот. Отвернувшись, она слегка прикусила губу, не давая никому увидеть, что за чувства её обуревают, а потом обернулась к своему источнику силы и надежности — к сестре.

Жемчужина кивнула сестре, коротко и ясно. Сейчас не время для эмоций и переживаний, сейчас надо было собрать всю свою волю в кулак, отринуть чувства, запереть их в своём ледяном сердце и стать той, что олицетворяет Жемчужный дом. И не только его — но и показать, что она может стать будущим Архонтом. Это был шанс — полный крика и отчаянного вопля, полный боли, что перемалывает кости и разрывает на куски мышцы, а сердца крошит, словно дети — лед по весне. Сквозь мрак, сквозь ужас, сквозь смерть, что будет окружать их плотным, темным ореолом и идти по пятам, сочиться с пальцев и соскальзывать с языка.

Подошла к постели с племянником — оставить бы всё, как есть, позволив его сердцу отсчитать оставшиеся дни в тех тревогах, что лягут на его плечи... Но она все же не могла так поступить, вознесла молитвы Многоликому, трогая голые плечи, которые, казалось, стали худыми и хрупкими, своими пальцами, отдавала часть своей силы племяннику, делясь щедро, не утаивая кусочки чистого света, что ещё оставались в ледяном сердце Жемчужной львицы. Садится рядом на кровать, берет в руки его слабую ладонь, подносит к губам и целует, желая, не смотря ни на что, здоровья, того здоровья, что он ещё таил в своём теле, и того, коим она сама поделилась с ним, ведь они были частью одной семьи — сейчас нельзя было показывать разлад. А потом соскользнула с простыни, отправила платье и стала прямо, словно внутри неё была натянута струна, отправилась раздавать инструкции лекарям и их помощникам, что уже ждали Жемчужину.

Посвящённым во Мрак известно многим больше о происходившем в родном краю: за гимнами крови и стали звучали голоса алчущей не сколько безраздельной власти, а возрождения и мести. То, что на виду казалось войной Первого и Второго Домов за город-бастион, истинно было противостоянием почитателей Ткачихи и последователей Теней-Близнецов, сохранивших во мраке веков отвергнутую в Подземье веру и многочисленных в стенах Чольссина.

Разгореться идее переворота помогла божественная искра: в стенах Второго Дома родились близнецы Миркет и Нелмет, рано получившие благословение Близнецов и нареченные избранниками мессианского пророчества по вознесению исконной веры в Дол Наггароте. Именно за ними сгустились тени тайных жрецов и просто верующих, ожидавших предначертанного часа расплаты и власти Мессий над Первым Домом Чольссина.

Весь город утопал в нахлынувших последствиях кровавой резни: больше, чем ожидалось, потерял вознесшийся Второй Дом — кроме Верховной Матроны и всей ведущей женской линии последователи Теней-Близнецов лишились одного из божественных избранников, младшего Нелмета.

Элруил подумал, что не зря держал дистанцию: с недюжинной прытью ещё больной Серапис вцепился в оружие. А мог бы в него. В который раз кинжал переживал осмотр, будто сколы или зазубрины лишили бы его благословения. И уже готовый сказать, что это было неудивительно: у него имелось не мало других умений, дроу осекся и негодующе вздохнул, не став тратить воздух на бесполезные звуки. Косой взгляд твердил, что лихорадочный старческий разум уверился в чем-то, что выбить из него можно было лишь вместе с духом. Серапис и прежде походил для него на стену, но теперь Элруил уверился, что с ней же он и разговаривал.

Приказ не спешить подействовал. Только в противоположную сторону, от князя. Но стоило дроу развернуться к выходу, как он услышал неладное, несущееся к ним на всех порах, что заставило отпрянуть с пути, лишь бы не распластаться на полу от столкновения с тараном. Дверь с треском ударилась о стену. Элруил вовремя отошел и не распечатался на ней, в отличие от удивления на его лице, с которым взглянул на Теанора. Вот уж кого точно по пути переехали.

От цепкого взгляда лекаря, не предвещавшего добра, как от взъярившейся собаки, спасли лишь команды осипшего хозяина. «Вот мой шанс», — дроу взбодрился. Затем уже второй приказ застал у Теанора, и они устремили друг на друга глаза, в которых не было ни тени сомнения в действиях другого. «Близнецы, я в дерьме», — дроу помрачнел. Не тешась сопротивлением, он остался на месте и проводил южанина взглядом из комнаты, что стала его ловушкой.

Элруил сначала не поверил словам, обращенных к Ниэллону. Он прищурился на происходящее у кровати, и хотя толком ничего не видел за чужой спиной, но понимал суть. Слишком хорошо понимал. Сцена и роли участников прояснились в сознании. Обсидиановый князь не был жрецом, раз потребовал проверить благословение, в отличие от лекаря, который при этом не мог коснуться оружия, и сейчас с осторожностью навис над ним. Светлый взгляд упал на увесистую сумку. Затем на больного Сераписа. Больного на голову, раз так бесхитростно раскрыл своего тёмного жреца перед ним.

— Вы мне не поверите, — невозмутимо начал Элруил. Это не было ни шуткой, ни вводным словом к нелепой истории, а фактом, что не нуждался в сокрытии, в отличие от чьих-то попыток ему угрожать, убить да присутствия на личной службе жреца разрушения. Он не привык говорить правду, когда все охотнее привечали ложь. Но заминка, чтобы её придумать, так же не добавила бы словам убедительности.

— Ничего особенного, я просто взял и не испытал с этим никаких трудностей, — он пожал плечами, затем напомнил Серапису: — Мне льстит столь высокое мнение о моих способностях, но при всем желании у меня тогда не было момента сделать что-то, кроме как притянуть клинок. И я его вернул, а теперь мне нужно спешить. Меня ждут.

Результат оказался закономерным. Раздражение встало комом в горле, и Элруилу хотелось выколоть парой острых фраз недоверчивые глаза, что сосредоточились на нём. Выход, казалось, открывался только с правильной фразой. Дроу предположил, что от него заодно с секретом ждали чистосердечного признания во всех грехах, взрыве таможни, шпионстве, покушении на короля, юстициара и даже в открытии Разлома. Идея родилась красноречивее любых доводов.

Прежде он не собирался прикасаться к тайне, которая ставила его в опасное положение, не окажись ей само нахождение в покоях юстициара, где путь пролегал через окно или общество южан. Остановился перед «или». Руки всё ещё касались Пряжи и помнили вес кинжала, который вдруг пожелали вернуть. Тот стрелой пролетел через полкомнаты к Элруилу. Лезвие со свистом рассекло воздух. Рукоять легла в одну ладонь, а другой рукой дроу взялся за острие и показательно покрутил оружие перед собой с красноречивым взглядом: «А теперь видите?»