Ночь пахла хвоей, мхом и кровью.

Доминик Шугарплам стояла на обрыве, глядя на черные, колышущиеся деревья, которые качались внизу, как масса теней. Луна была почти полная, тусклая, будто измученная. Она поднималась медленно, как будто сама боялась разбудить в Доминик то, что уже давно не спало.

Кожа на плечах зудела, как перед превращением. Она задыхалась от собственных мыслей. Еще недавно — а может, и сто лет назад по ощущениям — она жила в старинном особняке под Парижем. Ее звали мадам Шугарплам — и эту фамилию она ненавидела, хоть никто не говорил это имя без уважения, страха или тайного вожделения. Она владела крупным бизнесом мужа, книгами семьи Фламель, которые прятали даже от архивистов. Она знала, как заставить мертвых шептать, как остановить сердце одним словом, как заставить мужа — теплого, вечно уверенного в себе — сойти с ума от голосов давно умерших.

Она думала, что убила его. Слишком быстро ушла, не обернулась. Может, и к лучшему. Потому что когда все рухнуло, и раскладах на чужих костях она больше не видела Справедливость, а только Разрушение, она сбежала. В Англию. В чащи. Подальше от судеб, от расправ, от шума человеческого мира.

Но лес оказался не тише. Фенрир нашел ее под дождем. Она тогда спала — впервые за трое суток. Он не сказал ни слова, только зарычал, хрипло, как зверь, и прыгнул. Клыки вошли в плечо, в грудь, в горло. Потом все стало красным, мокрым, и снова черным. А когда она пришла в себя, тело ломало от боли, но боль была ничем по сравнению с унижением.

Она. Доминик Фламель. Потомственная ведьма из старейшей линии некромантов и алхимиков Европы. Стала этим. Оборотнем. Отбросом. Тварью. Мешком с костями и инстинктами.

Стая приняла ее без приветствия. Некоторые косились, когда она проходила мимо. Другие просто отворачивались. Но никто не тронул. Потому что ее укусил сам Фенрир — значит, она важна. Значит, может быть полезной. Может, станет новой любимицей или новой угрозой. Все равно — ее боятся. И это уже что-то.

Доминик не пыталась влиться в стаю. Она жила на отшибе, в отдельной хижине, укрытой заклятиями и злыми духами. По ночам она вызывала тени, и те шептали, как и тогда, в Париже. Ей было не нужно говорить. Она слушала. Она училась у них терпению и злобе.

Оборотни, которые жили по плоти, по клыку, по запаху крови, раздражали ее. Они были слишком живые. Она — нет.
— Они не принимают меня, зовут меня чужой, — говорила она однажды духу своей бабки, сидя в сыром подвале и куря длинную сигарету. — Но они и понятия не имеют, насколько я на самом деле чужая им.

Иногда, в полнолуние, она бежала с ними — потому что инстинкты сильнее гордости. Но даже в этом бешеном танце волков она была чужая. Взгляд ее был не волчий — человеческий, холодный. Челюсти рвали, когти царапали, но мысли ее оставались ясны, как лед. И каждый раз, когда утро приносило телесную форму, Доминик смотрела на себя в отражение ручья и видела не грязное лицо, не зубы, не ссадины - она видела свою мертвую душу. Стая терпела ее. Она — терпела стаю. Это был баланс. Временный. Однажды она уйдет. Однажды она вызовет кого-то посильнее духов — кого-то, кто умеет лечить даже проклятие Грэйбека. Или убивать его навсегда. Пока же Доминик выживала, смотрела, ненавидела, и ждала.

Пол Фарли всегда держался особняком, но не как Доминик — не с холодным презрением, а… как-то по-другому. Он не сторонился — просто не спешил сближаться. В нем было что-то от старых книг, забытых в пыльных библиотеках: он будто знал больше, чем говорил, и чувствовал больше, чем позволял себе проявить. В его молчании была не пустота, а глубина.

Доминик часто ловила его силуэт на границе леса. Тень, движущаяся в такт ветру, неуловимая, но живая. Он смотрел порой прямо на нее. Не с вожделением, не с опаской, не с раздражением — а будто признавал, изучал. Будто знал, кто она есть на самом деле. И это раздражало Доминик больше всего.

Она не любила быть узнанной. Не любила, когда кто-то видел ее, а не ее тень.

В ту ночь, когда кожа горела от наступающего полнолуния, она подошла. Не потому что хотела — потому что надоело ждать. Он стоял в отдалении от других — те валялись на опушке, катались в высокой траве, рычали, дрались, лаяли, словно забыли, что когда-то были людьми. Доминик же всегда помнила, даже когда кожа горела, а кожа была готова порваться под новой оболочкой зверя. Именно это и делало ее чужой. Ее магия, ее кровь, ее гордость.

Она подошла к Полу легко, уверенно, будто они сто лет знакомы. Закурила. Первый вдох — резкий, горький, как ночной воздух в этих дурацких лесах. Она не смотрела на него — глядела в темноту, как будто между деревьями скрывался ее ответ.
— Ты будешь со мной?
Вопрос прозвучал хоть и двусмысленно, но как вызов, как приказ, как отчаяние, спрятанное за маской.

Она затянулась, выдохнула в сторону леса. Волки вдалеке смеялись — кто-то кувыркался, кто-то скулил. Она почувствовала отвращение — к ним, к себе, ко всей этой стае, к крови на зубах и реву в горле, который нельзя контролировать.
— Почему ты не с ними?
Она говорила спокойно, но в голосе был лед. Он не был нужен ей — она не нуждалась. Просто... устала быть одна. Доминик никогда бы этого не признала — даже себе.

Пол был другим. В нем не было этого животного желания быть частью стаи, в нем не было ни слепого повиновения, ни подлости, ни желания доминировать. Он не искал власти, не искал жалости. Он просто был — как дерево, как скала, как рассудительность во плоти.

— Они раздражают. — Доминик усмехнулась и снова затянулась. — Вечно рычат, вечно дерутся, как будто им мало одной проклятой судьбы. Пытаются построить какую-то иерархию из обломков. Смешно.

Она замолчала. Пол молчал тоже, но молчание с ним было не давящее, не тягостное. Впервые за долгое время она чувствовала, что может просто быть, не защищаясь, не наступая. Как будто его присутствие не требовало от нее маски. А это было опаснее всего.

Она бросила окурок, не глядя, как он упал и затлел в траве.
— Они думают, что я здесь, потому что у меня нет выбора. А я здесь, потому что жду чего-то хуже.
Доминик не смотрела на него. Если бы посмотрела, то, может быть, увидела бы, что его глаза немного сузились. Или, наоборот, стали мягче. Или совсем не изменились. Важно было другое — он слушал.
А этого было достаточно, чтобы она осталась стоять рядом. Молча. В темноте. Чего она ждала от него? Возможно того, что он что-то изменит в ее новой жизни, которая ей уже становилась неоправданно противна.

Подпись автора