он не просыпается.

три дня. семьдесят два часа. эрик сидит у этой проклятой койки и слушает, как дышит аппарат. ровные, механические вдохи-выдохи. это единственное, что говорит ему, что брат еще жив. лицо тео бледное, как мрамор. вот только он никогда не был таким бледным. он всегда был… солнцем. слишком ярким, слишком живым.

тео не дышит сам. аппарат дышит за него. роули – старший без продыху наблюдает, как механизм закачивает в брата воздух, будто он — всего лишь сдувшийся мяч, а не человек, который смеялся на прошлой неделе, закинув голову так, что было все тридцать два его зуба. эрик пытается вспомнить звук того смеха. не выходит. в ушах только гул аппарата и свист ветра в больничных коридорах.

каждый вдох аппарата — это пытка. всё в нем сжимается: вот-вот — и блядский ивл не выдохнет. прервется. уйдёт. роули ненавидит эту машину. ненавидит трубку в горле брата. боже, да он ненавидел бы самого тореодора, если бы смел — за то, что лежит так тихо, так послушно, будто и не он вовсе. ведь тео не бывает послушным. тео дерзит отцу, ухмыляется, уворачивается, спорит. этот восковой мальчик на койке — не он. это кошмар, в котором эрик застрял. и он… он сгнивает заживо. страх внутри него — не просто эмоция. это физиология. сердце ноет, будто его режут тупым ножом. в животе — пустота, как после падения с высоты. голова раскалывается от звуков, которых нет: хруст костей тео, его последний, сорванный крик, собственное горло, рвущееся на части, когда он закричал тогда, на поле. нет, он не должен был кричать. должен был действовать. должен был поймать. не поймал. и вот теперь они здесь.

и эрик не спал. не ел. каждый его мускул напряжен до предела. во рту вкус меди и старого страха. он готов разнести эту палату, это всё отделение, этот чёртов госпиталь к чертям. он злой. до мозга костей. на судьбу. на врачей, которые ходят с каменными лицами. на тот блядский ветер, из - за которого упал тео. на себя. потому что он был там. и не смог его поймать.

и вот, как последний гвоздь в крышку гроба эрика, в дверях появляется он. ноэль. маленький надоедливый брат, с которым у него никогда не было коннекта. брат, которого он ненавидел всей душой просто за то, что тот существовал. глупо, по - детски, несправедливо, но роули ничего не мог с собой поделать. из – за него и его мамаши не стало матери тео и эрика. из - за них их семья с тео протрещала по швам без всякого шанса на восстановление.

эрик сталкивается с ноэлем в дверях. да. прикладывая максимальные усилия, дабы не достать палочку и не убить надоедливую мошку прямо здесь. мантия хогвартса на ноэле кричаще новенькая, волосы всклокочены от быстрленного полета по коридорам, на лице — паника и слёзы. слёзы. как будто он имеет на них право. они замерли в дверях, словно два пса, готовые броситься друг на друга.

младший пытается заглянуть за его плечо, увидеть тео. что – то мямлит, кажется то ли просит позволить пройти, то ли рассказать, что произошло на поле, – тебе здесь не рады, – слишком спокойно для того, кто последние семьдесят два часа находился на грани помрачения сознания. того, кто норовил в любой момент сам упасть от изнеможения на холодный кафель и умереть.

“что случилось ... он... ох ... он жив?”

в глазах напротив ужас и мольба, но внутри у роули – старшего всё закипает. вся усталость, весь страх, вся беспомощность вырываются наружу одним яростным, тихим потоком. — ты хочешь его видеть? — шёпот эрика страшнее крика. — хочешь посмотреть, во что превратился твой «брат»? смотри! — он отступает на шаг, позволяя ноэлю увидеть тео. бледного, неподвижного, опутанного трубками и проводами.

вот, — говорит, и кажется, что из него сыпется пепел. — полюбуйся. а теперь убирайся. ты и твоя мать уже достаточно разрушили в этой семье. его жизнь я вам не отдам.