Когда-то Доминик Фламель (ныне Шугарплам)  жила в мраморном доме с видом на долину Луары, где утром пахло жасмином и дорогими чернилами, а вечером звенела посуда в руках эльфов. Она всегда носила черные ленты в косах, говорила тихо, училась в Шармбатоне и танцевала с остальными дочерьми приличных семей. Доминик была в девичестве Фламель — фамилией, звучащей как последний вздох вальса, как десерт, который подают только в королевских залах, но этот образ был лишен правды. На самом деле Доминик никогда не была правильной девчонкой — скорее странной и даже порой пугающей.

Вся ее прошлая жизнь сгорела, словно дом в поле, который она не смогла спасти. Она вышла замуж по расчету после того, как была замечена со своей любовницей — Мирабелль Блэк. Это был скандал, после которого Доминик Фламель подобрали достаточно благородного и простого мужчину, который увез ее на другой конец Франции. Его звали Джозеф Шугарплам. А она называла его Джо — будто в усмешку.

Муж был богат, амбициозен, чистокровен. Улыбался мягко, не был хищником, и гладил ее по плечу, словно питомца, который должен сидеть тихо. Доминик не молчала — она всегда умела постоять за себя и чувствовала свою неоспоримую силу перед ним. Но внутри ее, под жестким каркасом нелюдимой и странной жены, полыхало нечто древнее. Желание вырваться, сбежать, жить без чужих рук на своей шее.

Ночью, в полнолуние, она провела ритуал. Некромантский, мерзкий, запрещенный — как поцелуй с проклятием. Муж умер — ей так показалось, ведь она свела его с ума и заставила ползать по полу в агонии. Однако она ошиблась, и он оказался живее всех живых, но вот проблема… Его душа навсегда осталась там, где скрипят зеркала и дрожит пол под ногами.

Доминик украла все — золото, фамильные ключи, даже перо с его стола. Потом исчезла, словно ласточка перед бурей.

Теперь она в Англии. В затхлом здании похоронного бюро E.L.M, где стены пропитаны хвоей и прахом, ладаном и сладковатыми бальзамами, пеплом от крематория. Доминик теперь сидит за старым деревянным столом и подписывает бумаги. Чья-то смерть в девять утра, кремация в одиннадцать, ритуал «Покой без боли» за пятьдесят галлеонов — в полночь. Никто не спрашивает, откуда она, почему всегда в черном, почему брови ее такие нахмуренные, будто весь мир ей не по нраву.

Она словно вырезана из мрамора, с прямыми линиями каре, тяжелым взглядом и голосом, от которого хочется извиниться, даже если ты ничего не сделал. Доминик не улыбается. Никогда. И не говорит лишнего. Она не боится мертвых — наоборот, только среди них ей спокойно. Люди… люди лгут, извиваются, обманывают. Мертвые — честны. Особенно те, с кем она могла пообщаться.

Когда-то она любила. Мирабелль Блэк — ясноглазая, с родинкой у губ, с голосом, как у чарующей птицы. Они были тайной. Шармбатон не прощал таких тайн, как и французские чистокровные семьи. Но их любовь была — как лето перед бурей, невозможная, жадная, теплая. А потом Мирабелль выдали замуж, а чуть позже и Доминик, тогда все разрушилось. Они остались в прошлом. В невозможности быть друг с другом. Доминик больше не верит в письма и воспоминания. Только в работу. И ее личная жизнь даже начала налаживаться.

Иногда, по ночам, она выходила в лес — где ее когда-то укусили. Оборотень. Бездомный, голодный, такой же, как она. Он добавил ей новую ношу. Теперь в полнолуние она запирается в подвале, в старом склепе за бюро, и воет в подушку, чтоб не сорваться.

Доминик — не героиня. Она не спасает мир. Она всего лишь делает свою работу: красиво и точно провожает людей в последний путь. И каждый раз, когда опускают гроб, она чувствует — еще один шаг к покою. Чужому, не ее. А она — как выцветшее письмо без адресата. Как песня, которую забыли дописать. Как аромат фиалки в старом платке, оставшемся от той, кого уже нет.

Мирабелль иногда снится ей. Беззвучно. Как привидение, а утром — снова похороны. Снова пепел на черных элегантных ботинках. Снова жизнь, которая когда-то была роскошью, а стала рутиной. Холодной. Честной. Как сама Доминик.

Она вернулась из воспоминаний обратно в похоронное бюро. Кремационная печь гудела, словно дракон в последний час перед гибелью. Металл вибрировал от жара, воздух пах обугленным деревом, паленой плотью и ладаном — смесь, которую Доминик давно уже перестала воспринимать как нечто пугающее. Это был ее запах. Запах ремесла. Запах ежедневной, честной работы.

Перед ней медленно исчезал безымянный мужчина. Он поступил утром, в сером мешке, без родных, без цветов, без истории. Доминик подняла его карточку: «Неведом. Найден у обочины. Без следов магии. Без метки рода». Кто-то из нищих, сгинувших в тумане Лондона. Таких она видела десятки.

Она стояла у топки, как священник у алтаря, и наблюдала, как пламя поедает человеческую форму — вначале лицо, потом грудную клетку, потом пальцы. Доминик наклонила голову чуть вбок. Было в этом что-то медитативное. Что-то правильное. Она даже мысленно простилась с ним — не по доброте, а по ритуалу. Она уважала структуру. Покойники заслуживают прощания, даже если их никто не помнит.
— Прости, друг, — пробормотала она глухо, и язык ее словно задел край ритуального шепота.

Она стояла неподвижно, руки в черных перчатках, плечи прямые, словно выточены из камня. На ней был черный костюм, строгий, мужской, с заостренными лацканами. Каре ровное, острое, будто отмерено линейкой. Широкие брови сдвинуты. Лицо безжалостное, но не злое. Просто закрытое, как склеп.

Дверь скрипнула. Доминик не обернулась сразу. Она слышала шаги, — нет, не шаги, — панику, дыхание, не вписывающееся в ритм этой комнаты. Женщина. Легкие каблуки. Запах дорогого мыла и нерешительности. Доминик резко повернулась.
— Сюда нельзя чужакам. Крематорий для вас не приемная. — Ее голос прозвучал как заклинание. Сухой, строгий, тяжелый, как обух.

Девушка остановилась в проеме. Темноволосая, с блестящими глазами, которые сразу выдали беду. Она прижимала к груди пальто, будто это могло ее защитить от того, что с ней случилось. Доминик всмотрелась в нее. Она всегда видела людей насквозь, как рентген видит кости. В этой — невозможность справиться и — главное — тайна.

Она закатила глаза. Драматично. Так, чтобы та увидела. Потом скрестила руки на груди.
— Что произошло, дорогая?
Слова звучали так, будто их выдавил из нее кто-то чужой. Доминик не заботили чужие чувства. Она и свои чувства прятала, как мертвецов в плотно закрытых гробах, но глаз у нее был наметан. А эта женщина пришла не за пустым сочувствием. За делом. Скорее всего — темным, страшным, неприятным. И, как это ни странно, Доминик сразу поняла: да, это мое.

Она слегка подалась вперед, взгляд ее стал уже не равнодушным, а острым. Она умела выбирать, когда быть живой, а когда — просто функцией похоронного дела. Сейчас в ней шевельнулась та самая тень, которую она носила с собой из Франции, из прошлого, где кровь — не всегда метафора.

Время словно застыло. Позади — пламя, внутри — холод. Доминик смотрела на нее — с подозрением, с ожиданием. И где-то глубоко, очень глубоко, ей стало… чуть-чуть интересно.
— Как тебя зовут? — спросила Доминик, делая к девушке несколько шагов. — Зачем здесь? Явно не похороны интересуют...

Подпись автора