Уже далеко за полночь, и завтра Тореодор обязательно пожалеет об этом. Да, плюнуть на всё и просто лечь спать, соблюдая режим и руководствуясь здравым смыслом — идеально правильно, именно то, что и нужно было сделать. Но нет. Вместо рационального Тео выбирает несвойственное себе иррациональное. Продолжает слушать сердце, вместо того чтобы, чёрт побери, лечь спать — потому что завтра игра, и меньше всего «Коршунам» на поле нужен сонный и заторможенный охотник. А интервью — то самое проклятие, из-за которого он сейчас и мечется по полуночной квартире, — как-нибудь да будет, что-нибудь придумает, и вообще, разве импровизация не лучшее, что может случиться в такой ситуации?

Нет.

Роули ещё раз перечитывает свои ответы на заранее согласованные с пресс-службой команды вопросы — и разве что не взвывает, будто каппа на болотах. Это фиаско. Провал. Завтра он навертит такого, что никакие извинения, корзинки с фруктами и слёзные клятвы больше никогда ни при каких обстоятельствах не открывать рот перед журналистами не спасут. И ведь винить Тореодору придётся только себя. Потому что пресс-служба «Коршунов» предлагала вычеркнуть неудобные вопросы. Но нет. Роули слишком поверил в себя. Решил быть чуть более откровенным — и вот… стал жертвой собственной дурости. Молодец. Браво. Десять очков Хаффлпаффу, как говорится.

Ваши родители поддерживали вас в желании стать профессиональным игроком в квиддич?
Вопрос, обведённый красным. Слова, которые на первый взгляд выглядят безобидными и даже трогательными — идеальный повод рассказать что-то о семье, вспомнить, как родители подарили первую метлу, отвели на первую игру и радовались первым успехам, будто это они сами поднимают Кубок Хогвартса над головой.
Тео всё понимает. Он бы с радостью скормил прессе историю успеха с любящими родителями в главных ролях… Вот только это будет ложь. А врать он не умеет.
Нет, конечно, он может уйти от вопроса. Сместить акценты. Пошутить, в крайнем случае («За мной ни жилых площадей, ни транспорта. Я, как говорится, по натуре басота — папку своего видал разок, да и то в дверной глазок.», - не самое удачное, что могло прийти в голову, но, во всяком случае, лучше молчания). Да только всё это не то. Вернее, Тореодор уже чувствует — он сорвётся. Возьмёт и на одном духу выложит всю правду. И матч ещё не закончится, а на первых полосах спортивных изданий будет красоваться цитата Реймонда Роули: «Квиддич — это несерьёзно».

Проклятие.

Уже было далеко за полночь, когда, смирившись с собственной ущербностью, Тео всё-таки взял в руки перо и написал письмо агенту с просьбой убрать вопрос о семье. Никаких приоткрытых дверей в душу. Только то, на что он сможет ответить, не прибегая к словесной акробатике.
Сонная сова цапает его за палец, тем самым ясно давая понять, что думает о ночных сменах. Тео чувствует угрызения совести. Ладно. Переживёт. Приоткрывает окно, выпускает пернатую — и… удачно уклоняется влево. Задержись он на секунду дольше — и камень размером с косточку абрикоса прилетел бы ему точно в лоб.

— Грёбаный… — очень эмоционально и достаточно громко, чтобы разбудить соседей. — …пыжик! — Тео кусает себя за язык, не дав чему-то более грубому сорваться с уст.

Хмурится и смотрит вниз. Сова ухает себе под клюв, будто соглашаясь со всем, а потом, расправив крылья, взмывает вверх.

— Ноэль?! — Тео не верит глазам. Кого-кого, а младшего брата в столь позднюю (или правильнее — в столь раннюю?) пору он точно не ожидал застать.
Да отец ему уши открутит, если узнает.
— Ты почему здесь? Что-то случилось? — С Эриком? — первая мысль. И пальцами правой руки он машинально тянется к запястью левой, где красуется серебряный браслет. Тёплый. А значит, если что-то и случилось, то с Жабой Жозефиной… или с отцом. Удивительно, но ни в одном из этих случаев Тореодор не испытывает и половины тех чувств, которые нахлынули на него при одной только мысли о старшем брате.
— Сейчас открою, подожди.

Вспомнив о приличиях, Тео спускается на первый этаж и приоткрывает двери своего скромного — по меркам чистокровных волшебников — жилья. Улыбается, приобнимает брата, приглашает пройти в гостиную. Сам же идёт на кухню и ставит чайник.
— Тебе зелёный или чёрный? — кричит с кухни, не особенно задумываясь о том, что Ноэль может вообще не хотеть чая. Может, в Мунго прямо сейчас стекают последние минуты жизни мачехи или отца, а ему… плевать? Безразлично?
И что я за сын после этого? Лёгкий укол сомнения. Но не настолько сильный, чтобы бросить всё и бежать спасать.
Не заслужили.

— Значит, зелёный.

Пожимает плечами и отправляется на кухню. Тео ведёт себя естественно: ставит кипятиться воду, тянется в верхний шкафчик за чаем и думает, что неплохо бы купить... нет, не один из тех сервизов, что достают только на большие семейные праздники, а несколько обычных чашек — для гостей. Он ведь совсем не против, чтобы Эрик и Ноэль навещали его почаще. Даже вот так — без предупреждения, посреди ночи. Только без камней по окнам. Тореодор ничего не имеет против маленького хулиганства (он ведь тоже когда-то был подростком и всё такое), но он хорошо знает своего младшего брата: тот слишком хорошо воспитан для вандализма. Так в чём же дело? Попытка привлечь внимание или просто способ разбудить? Если первое — то можно просто прийти и поговорить о своих чувствах, а для второго есть совы и каминная сеть. И пальто поверх пижамы... Может, он слишком рано сбросил со счетов несчастный случай?

Что-то недоброе всё же начинает грызть на задворках сознания, и Роули едва-едва прикусывает тыльную сторону щеки. Задумывается. А потом отгоняет дурные мысли и просто продолжает готовить чай. Всё с его семьёй в порядке. Иначе быть не может.

Так ведь?

По состоянию Ноэля не скажешь. По сбивчивой речи и тому, как расширены у него зрачки, Тео и вовсе приходит к нехорошим выводам. Но проглатывает свои подозрения. Мало ли что могло сподвигнуть брата прибежать к нему посреди ночи и бросать камни в окно? Запрещённые зелья?.. Да нет, Ноэль бы не стал. Слишком уж велик у него страх перед гневом отца.

— Через два дня, — спокойно отвечает Тореодор и ставит перед братом кружку с чаем. Достаёт из верхней полки ещё запечатанную пачку печенья и садится напротив. — А что? Хочешь билеты на игру?

Он делает глоток из своей кружки, но к сладкому не прикасается. За межсезонье он слегка поднабрал, и теперь уж слишком точно соответствует не самому приятному прозвищу, которое дали ему журналисты — "бык". Поэтому ближайшие две недели — ничего слаще морковки.

Если у него вообще есть эти две недели.

Ноэль всегда умел удивлять. Но в этот раз он превзошёл все ожидания. Чай предательски покидает организм Тореодора аварийным путём — то есть через нос. Откашливаясь и жадно глотая воздух, он всё ещё пытается переварить услышанное. Выходит отвратительно.

Конечно, может, дело в том, что Тореодор спортсмен, и пока все в Хогвартсе прилежно учились, он летал на метле... но всё-таки зачатки здравого смысла и логического мышления у него имеются. И предстоящий матч ну никак не вяжется с предсказанием смерти. «Пушки», конечно, грозный соперник и играют грязно — но до гробовой плиты? Нет. Глупости какие-то.

— Прости, что? Я умру? Это ты сейчас... шутишь так? — первое предположение. Но по перекошенной физиономии брата не скажешь, что угадал. — Или ты поставил деньги в тотализаторе? — Вполне возможно, пусть раньше интереса к азартным играм Тео за Ноэлем не замечал. — Или... — красноречиво выгибает бровь, — ты что-то видел?

Дар. Проклятие. Две стороны одной медали. Кому как не Тореодору Роули в этом разбираться?

И пусть в детстве он с Эриком и подтрунивали над младшим и его «способностями», теперь, повзрослев, Тео уже осознал всю глупость этих насмешек. Он даже переспросил. Впрочем, не стал относиться к предсказаниям серьёзнее. Он не верит в фатум. Нет. Потому что если всё уже предрешено — то в чём смысл стараться и добиваться? Роули этого не понимает. Точнее — отказывается понимать. Даже само предположение, что его жизнь расписана на годы вперёд, его бесит.

Впрочем, кажется, у него осталось только два дня. Ну, спасибо, Ноэль, что предупредил. Завтра надо будет уборкой заняться — а то, не дай Мерлин, придут друзья прощаться, а у него пыль недельной давности.