princess
WILL YOU STILL LOVE ME?
lana del rey - young and beautiful
июль 1974 г. | Париж
Доминик ⬥ Мирабелль
when I got nothing but my aching soul? |
- Подпись автора
[07.1974] will you still love me?
Страница: 1
Тема закрыта
Сообщений 1 страница 4 из 4
Поделиться122-05-2025 17:33:30
Поделиться230-05-2025 20:56:15
- принадлежность: W
- xxx
- It's a beautiful lie, such a beautiful lie to believe in
- Сообщений: 911
- Уважение: +1564
- посты: 24 538,1/0 04.26,1/3
- в карманцах: 300
- плашка и фон:
no mourners no funerals
Внешне все давно улеглось. Шармбатон остался позади — со своими мраморными залами, лавандовыми садами, уроками под звуки водных арф. Они больше не делили парту, не сталкивались у зеркал, не грызли перья на совместных зачетах. Теперь все было… свободно. И опасно. И в этом — дикая, хищная прелесть.
Никто не знал, что у Доминик Фламель и Мирабелль Блэк — роман. Роман не в духе приглаженных девичьих фантазий, а вулкан. Они не гуляли за руки в садах. Они целовались в переулках, где пахло дождем, в холле отелей, где никто не задавал вопросов, в задымленной кухне полупустой квартиры Доминик, где пахло сладким дымом волшебных сигарет, кожей и грехом, и которую она сняла специально для того, чтобы оставаться с Мирабелль наедине.
Мирабелль была светлая. Бесстыдно красивая, как последняя строка в идеальном стихотворении. Волосы, кудрявые и тяжелые, всегда у нее были уложены в красивые прически — пока Доминик не распускала их пальцами, дрожа от того, как легко терять над собой контроль. У нее были губы цвета утренней розы и глаза — как мартовское небо, в которых жила воля. Высокая, изящная, неприступная. По виду — ледяная королева.
Но в руках Доминик она горела.
— Ты мой пожар, Мира. И мне всегда тебя мало, — как-то сказала Доминик, когда они стояли в тихом атриуме старого парижского отеля, среди поломанных колонн.
Доминик была совсем другой. Темноволосая, дерзкая, немного опасная. Мягко держала сигарету губами — будто играла с ней. Она часто тихо смеялась и называла Мирабелль королевой — когда срывала с нее платье.
Доминик была влюблена до потери собственного имени. Любила дико, ярко, неправильно. Так, как не положено бывшей ученице Шармбатона, и так, что невозможно было выжить, если они расстанутся.
— Если ты исчезнешь, я всем миром ради тебя пожертвую, поняла? — шептала она, прижимаясь губами к губам Миры в темноте, и в голосе ее была угроза — миру, не Мирабелль.
Они встречались там, где не было взглядов. На чердаке поместья Блэк, среди старых сундуков, где Доминик однажды, застегивая свою рубашку с парой порванных пуговиц, обняла ее, не желая расставаться. Они были пламенем красным и синим, а вместе раскалялись до бела. Ослепительно. Разрушительно. До боли в груди. И Мира ее целовала, как будто признаваясь каждый раз: я готова сгореть.
Мирабелль все еще держала свою жизнь под контролем. Ее семья, связи, будущее. Но с Доминик она сбрасывала с себя корону, дорогие кольца, ожидания. Доминик была ее хаосом. Порезом. Магией, которую не учили в школе. И все равно — каждая их встреча становилась исповедью. Тайна между ними была такой насыщенной, что сама тьма отступала. Никто не знал. Никто не должен был. Но каждый раз, когда они смотрели друг на друга в толпе — глаза Доминик вспыхивали, как керосин от искры.
Мирабелль была слабостью Доминик Фламель. Она была ее силой. Они были гибелью — но только вместе могли стать спасением.
Сегодня комната Мирабелль была, как всегда, идеальна — вылизанная до блеска, пропитанная жасминовым парфюмом и томной тишиной, которую умеют хранить только фамильные стены. Доминик ненавидела эту тишину. Она врывалась в нее, как буря, как вихрь с улиц, где пахнет кострами и свободой. Сегодня — не исключение.
Доминик появилась в спальне тихо, как тень, а потом — резко, почти хищно — накинулась сзади, ладонью зажимая Мирабелль рот, когда та вздрогнула.
— Тсс, тише, птичка, — прошептала Доминик, губами касаясь уха.
— Это всего лишь я. Твой кошмар.
Мирабелль выдохнула сквозь ладонь, слегка оттолкнув ее локтем, но не всерьез — почти ласково. Доминик рассмеялась тихо, почти хрипло:
— Проклятая Моргана, как я скучала! Ты сегодня такая пугливая, хотя я помню, что ты последний раз вытворяла в ритуале. Сумасшедшая.
Она подошла ближе, коснулась плеча, провела пальцами по тонкому воротнику платья Миры.
— Сегодня у нас особенный вечер, — продолжила Доминик, — я нашла место. Заброшенное здание в Париже, кажется, раньше там был театр. Прекрасная акустика для мантр. Я уже начертила круг. Осталось только нам туда добраться.
Мирабелль молчала. Доминик прищурилась.
— Что с тобой? — голос стал ниже. Она умела чувствовать: у Миры всегда была осанка — стальная. Но сегодня… какая-то зыбкость, как у свечи перед сквозняком. Ответа не последовало.
Мирабелль отвернулась, подбородок чуть дрогнул, и это дрожание — едва заметное, почти невидимое — пронзило Доминик сильнее любого заклятия.
Без слов она подошла ближе, положила ладони на плечи, чуть притянула к себе.
— Скажи мне. Или... пойдем со мной, расскажешь потом.
Она не дождалась слов. Только обернулась, встретилась взглядом — и поцеловала. Сначала осторожно. Потом — будто сквозь это прикосновение могла вырвать ответ. Поцелуй был мягкий, но полный напряжения, как вода в грозу. Он был долгим. Запретным. Таким, каким бывают только те прикосновения, что держат на плаву, когда все рушится.
Мирабелль не сопротивлялась. Наоборот — ее пальцы вцепились в ткань черной рубашки Доминик, будто она боялась, что та исчезнет. И в этом поцелуе Доминик все поняла. Что-то менялось. Что-то приближалось. И ей казалось — оно может отнять у нее Миру. Но пока они были вместе, пока язык обводил очертания знакомых губ, пока сердце билось об ребра, пока рука легла на линию талии — Доминик молчала. Потому что чувствовала: если сейчас она задаст хоть один вопрос, все сломается.
- Подпись автора
Поделиться309-07-2025 16:05:38
Мирабелль Блэк всегда знала, что однажды этот день наступит. Знала, что рано или поздно на пороге их фамильного поместья в Провансе, утопающего в море лавандовых полей, появится мужчина. Не имело значения, молод он или стар, какого цвета его глаза или волосы, чем он зарабатывал на жизнь и чем увлекался. Единственное, что было важно - его древняя фамилия и выгодное предложение, навечно закрепленное на пожелтевшем пергаменте с гербом знатного чистокровного рода.
И в тот момент, когда Кастор Блэк, изучив каждую строчку и каждую запятую в стене витиеватого текста, утвердительно кивнет и скажет: «Да, мы согласны на Ваше предложение», Мирабелль станет невестой.
Так был устроен этот мир - ее юное девичье сердце принадлежало другому человеку, но она была вынуждена следовать традициям, не в силах что-либо изменить. Ей предстояло выйти замуж за Люка Мильфея - наследника целой кондитерской империи, которая имела удивительное - даже скорее странное и необъяснимое - влияние во французском волшебном обществе. Люк был старше на целых пятнадцать лет и не отличался ни уточненной красотой, ни особым шармом, но зато обладал внушительным кошельком, нужными связями и компроматом на ее отца.
- Почему он?! - срывалась на крик Мирабелль, смотря в равнодушные глаза родителей. Ей было неведомо, что ее предстоящий брак должен был стать не просто продолжением славных традиций, но и спасением для ее семьи.
- Во Франции что, перевелись истинно чистокровные семьи - Лестрейнджи, Розье?.. - она была готова выйти замуж за кого угодно – да хоть за собственного кузена, только не за недостойного ее руки Люка Мильфея. - Винсент Розье не женат, если вы не знали. Почему я выхожу не за него, а за этого никчемного Мильфея?
Откровенно говоря, Мирабелль совершенно не хотела выходить замуж, хотя и понимала, что это неизбежно - ни за Винсента Розье, ни за Люка Мильфея, ни за любого другого мужчину. Она не торопилась становиться чьй-либо трофейной женой, как и не желала сковывать себя узами брака, в котором определенно точно не будет любви. Потом что она уже любила - горячо, страстно, преданно и… неправильно.
Мира безгранично любила ту, кто последние годы была запретным шепотом в ее жизни - и пока они учились на старших курсах в Шармбатоне, и после него. Доминик была ее сокровенной тайной и ее самым сладким секретом, ее возрождением и ее грехом. Так, как ее, Мирабелль никого и никогда не любила - даже себя.
Только ради нее Блэк старалась быть не такой холодной и колючей, а ее острые шипы сами собой становились мягче под нежными и теплыми пальцами Доминик, медленно скользящими по коже. Только ради нее Мирабелль улыбалась - искренне, а не потому что так надо, и только ради нее Мирабелль позволяла себе быть слабой. Позволяла себе дрожать, когда Доминик прикасалась к ее щеке, и терять контроль, когда та целовала ее в темноте съемной квартиры, пряча их любовь от чужих глаз.
И теперь родители пытались отнять у Мирабелль ее счастье. Отнять у нее Доминик.
- Мильфей нам совершенно не ровня! Он просто выскочка, который торгует десертами и выдает это за статус! - выплюнула она с ненавистью, почти что с отвращением, но отец лишь приподнял бровь.
Родители были непреклонны - браку с Люком Мильфеем быть. И это не обсуждалось.
Мирабелль так и не нашла в себе ни сил, ни смелости рассказать Доминик о предстоящей свадьбе - ни в этот же день, ни на следующий, ни через неделю. Она молчала даже после скромной помолвки в узком семейном кругу, наивно надеясь, что ее отец передумает.
Но он не передумал, и Мира больше не могла скрывать правду.
Она стояла в своей комнате напротив высоких французских окон, открытых нараспашку, и смотрела в сад отсутствующим взглядом. Полупрозрачные шторы колыхались от любого, самого легкого дуновения ветра и мягко касались ее плеч, щек, запястий - но она не замечала ни прикосновений, ни тишины, ни тонкого аромата лаванды, доносящегося из сада.
Мыслями она была далеко - уже в который раз Блэк прокручивала в голове слова, но правильные и нужные никак не приходили на ум. Все было не то - слишком банально, слишком неподходяще, слишком… Они не отражали ее истинных чувств - или, возможно, Мирабелль просто так хотела думать. Потому что в глубине души она знала, чего боится больше всего - реакции Доминик.
Мира представляла, как меняется ее взгляд - с теплого и нежного на холодный и безразличный, как родная улыбка превращается в чужеродную ухмылку, а пальцы выскальзывают из ее ладони, будто потерянные навечно. Фламель наверняка бы все поняла, ведь законы чистокровных семей она знала не хуже Миры, но она точно не смогла бы принять.
Даже если это разбило ее сердце на части.
Доминик была сильной - и Мирабелль знала это не понаслышке. Такой, что даже боль носила с достоинством - в выпрямленных плечах и вздернутом подбородке. Мира боялась не слез и не гнева - она боялась молчания. Ледяного, обжигающего - такого, которое могло навсегда разрушить единственное, что приносило ей счастье.
Блэк не услышала, как тихо скрипнула дверь за спиной, как и не услышала шелеста платья. Она только почувствовала - мягкую ладонь на губах, знакомый аромат с нотками имбиря и шафрана и голос… ее пленительный голос, от которого кожа непроизвольно покрывалась мурашками.
Мирабелль резко обернулась, встречаясь с Доминик взглядами - Фламель смотрела на нее с нежностью и практически детским восторгом, и от этого губы Миры расплылись в непроизвольной улыбке.
- И я скучала, - прошептала Мирабелль в ответ, ладонью касаясь ее щеки и ласково очерчивая острые скулы кончиками пальцев. - Просто не ожидала тебя увидеть. Ты подкралась незаметно.
Ложь давалась ей легко, но во взгляде Доминик промелькнул немой вопрос - они слишком хорошо знали друг друга, чтобы не почувствовать даже мимолетную фальш и секундное замешательство, которые Мирабелль попыталась скрыть за мягким, мимолетным поцелуем.
Доминик с предвкушением рассказывала о предстоящем ритуале в старом, заброшенном театре, расположенном на пересечении магических потоков, от чего волшебство в том месте становилось особенно могущественным. Она сияла, словно уже ощущала силу грядущей ночи, и ее голос дрожал от восторга и нетерпения. Еще бы - только они вдвоем и невероятная сила, которая будет принадлежать лишь им двоим…
А Мирабелль виновато молчала в ответ - со всей этой предстоящей свадьбой, со всей этой ложью, она и вправду совершенно забыла… Забыла не только о ритуале, но о простых вещах, которые раньше казались такими же естественными, как воздух. Она забыла, какого это - ждать чего-то вместе. Строить планы. Верить, что у них с Доминик впереди есть время.
Мира лишь кивала, едва заметно улыбаясь, и от этого ее собственная ложь становилась особенно горькой.
Но Доминик невозможно было обмануть. Она все понимала. Она все чувствовала.
- Все в порядке, просто голова болит, - и новая ложь, от которой на душе стало еще паршивее.
Когда казалось, что хуже уже не будет, Доминик подалась вперед, накрывая ее губы своими. В этом поцелуе не было ни пожирающего огня, от которого одежда летела в стороны, ни спешки, ни упрека. Только бережная нежность и тепло, в которых Мирабелль отчетливо ощущала - Доминик догадывалась, но пока до конца не понимала, что именно не так.
И от этой молчаливой, необъятной любви было еще больнее.
Мира ответила, вложив в поцелуй все, что пока не могла сказать словами. Ее руки скользили по привычным изгибам девичьего тела, а губы переместились с мягких, слегка обкусанных губ правее, хаотично покрывая поцелуями лицо Доминик - ее пылающие щеки, кончик носа, изящную шею… Но даже самые искренние прикосновения не могли отменить то, что уже было решено за нее. Мира будто хотела насытиться ей напоследок, ведь Доминик могла исчезнуть в любой момент…
- Люблю тебя, - прошептала Мира, нежно целуя чувствительное место под ухом там, где кожа была особенно тонкая и горячая, и ощущая, как Доминик дрожит в ее руках от этих прикосновений. - И всегда буду любить.
Стук в дверь - резкий и громкий, заставил Миру отстраниться и отойти на несколько шагов, делая вид, что ничего не произошло. И хотя ее лицо и губы горели от поцелуев, но она уже натянула на себя привычную маску холодного равнодушия.
- Да, - откликнулась она, и ее голос едва заметно дрогнул, прозвучав более хрипло, чем обычно.
Дверь скрипнула, и на пороге появился домовик.
- Простите, мадемуазель. Мадам Блэк просит уточнить, останется ли мадемуазель Фламель с нами на ужин.
В любой другой ситуации Мирабелль бы поинтересовалась мнением Доминик, но сегодня это было опасно - им было не избежать разговоров за столом о предстоящей свадьбе.
- Нет, мы уже уходим. Передай матери, что меня тоже не будет.
В ее голосе - сталь, как присущая представителем фамилии Блэк. Сейчас Мирабелль была не той, кто утопал в любви и поцелуях минуту назад. Она была той, кто принимал решения за них двоих, даже не спрашивая Доминик.
- Так что, мы идем в театр? Нас ждет ритуал.
Отредактировано Mirabelle Millefeuille (09-07-2025 16:28:38)
- Подпись автора
-
Поделиться424-09-2025 13:33:54
- принадлежность: W
- xxx
- It's a beautiful lie, such a beautiful lie to believe in
- Сообщений: 911
- Уважение: +1564
- посты: 24 538,1/0 04.26,1/3
- в карманцах: 300
- плашка и фон: no mourners no funerals
В комнате стояла тишина, густая, как воск свечи перед тем, как он начнёт капать жаром на тонкую кожу запястья. Доминик ещё чувствовала на губах вкус поцелуя Мирабелль — терпкий, как красное вино, но не радость горела в груди, а какое-то предчувствие, приближения чего-то горького. Словно близилась разлука. Слишком странно Мира сегодня молчала, слишком тяжёлым был её взгляд.
Признание в любви Мирабелль произнесла тихо, будто признание было молитвой.
Люблю. Всегда буду любить.
Слова произнесены будто в отчаянии и прощальной исповеди. Доминик не была дурой, она чувствовала малейшие перемены настроения Мирабелль. Она слишком хорошо знала её, чтобы не почувствовать горечи в её голосе. На секунду Доминик будто потеряла равновесие. Эти слова звучали, как клятва, но в них было что-то, что резало ухо. Слишком много навсегда, слишком мало сейчас.
Она резко отстранила Миру, сжала пальцами её плечо и всмотрелась в лицо.
Серые глаза Мирабелль дрогнули, словно отражение луны в ряби воды.
— Что ты скрываешь от меня? — спросила Доминик низко, с хрипотцой. Внутри всё сжималось, как стальные тиски: подозрение, боль, злость.
Мирабелль отвела взгляд, и от этого Доминик стало ещё хуже. Она ненавидела эту сдержанность, ненавидела, что под её руками холодеет та, что должна быть только её огнём.
— Смотри на меня, — прошептала она жёстко, но с дрожью в голосе. — Не прячься.
И вдруг — звук. Щелчок, как треснувшее стекло.
В комнату вошёл домовик, низко поклонился, прервал их приглашением к столу. Мирабелль же быстро сказала, что они уходят. Доминик повела бровью, будто ножом, а внутри вскипела злость. Она схватила Миру за запястье, удержала.
— Что происходит? — голос её сорвался, но стал ниже, опасней. — Ты ведёшь себя так, будто завтра конец света. Что, Мира? Ты меня бросаешь? Ты умираешь? Ты выходишь замуж?
Она сама не знала, какой ответ готова услышать. Но каждое слово жгло, будто она проглатывала угли.
Мирабелль молчала, только пальцы её слегка дрогнули в хватке Доминик. А у Доминик внутри всё горело: ревность, обида, страх, желание. Она привыкла быть вулканом, а сейчас чувствовала себя льдиной, которую раскалывают изнутри.
— Не держи меня в темноте, — сказала она. — Я всё вынесу. Всё, кроме твоего молчания.
И тишина между ними вдруг показалась громче любого крика.
Им пришлось уйти из особняка, направляясь в театр. Трансгрессировали они так быстро, что Доминик не успела ничего сказать, но она твёрдо решила — она докопается до истины, какой бы горькой она не была.
Они появлялись в глухой части Парижа как два привидения — один тёмный, другой холодный. Заброшенный театр, что Доминик выбрала для ритуала, стоял на краю старого квартала, с облупленными фресками и рассохшимися креслами, где пыль годами складывала свой собственный оркестр. В щелях паркет шептал истории о криках и аплодисментах; своды хранили резонанс тысячи забытых голосов. Именно в таком месте, где память сама по себе похожа на заклинание, им и хотелось творить.
Доминик ступала по сцене уверенно: звук каблуков её чёрных туфель в пустоте был для неё как размерянный стук стрелок часов. Они отбивали время до начала.
Она осматривала заранее разложенные атрибуты — всё, что для неё значило больше, чем слова. В свете лунного просвета вещи казались живыми: глаза в стекле банки, зубцы лезвий, тёмные сосуды — весь этот набор напоминал ей о прошлых победах и о тех ошибках, которые всё ещё горели на запястьях ритуальными порезами.
Атрибутика, которую она подготовила, была одновременно практична и театральна — как она сама: по центру — круг, вычерченный не белым мелом, а тонким серебряным порошком, смешанным с древней пылью от страниц нужных манускриптов; круг, в котором старые имена и новые клятвы переплетались рисунками. Вокруг круга — семь свечей: две больших — багряная и индиго. Красное и синее пламя, их пламя было символом их слияния. Остальные — четыре маленькие белые и одна чёрная, для баланса и тишины. На северной стороне — три обскуритовых зеркала со стёклами, затуманенными от времени; они ловили отблески, представляя прошлое, настоящее и тот миг между ними. Под небольшим столом — свёрток с травами: белая, сухая, лунная роза, корни мёртвого дерева, порошок измельчённого аконита.
В кармане чёрных брюк Доминик — спрятанное лезвие, её самый неизменный атрибут любого ритуала. Её личная печать: лезвие, не для разрушения, а для подписи — тонкая царапина на коже, знак, который связывает кровь с обещанием.
Мирабелль молча стояла в тени занавеса. Её профиль был идеален — холодная линия шеи, чуть наклонённая голова — словно на ней корона, которая никогда не сместится, но сегодня корона дрогнула. Доминик видела это — в каждой мелочи: в том, как Мира держала руки сложенными, в том, как губы сжались, как будто сдерживая слово, которое могло бы всё испортить.
Фламель подходила, быстро осматривала каждый предмет — как проверяет оружие человек, привыкший к реальному риску.
— Всё на месте, — сказала она наконец, и в голосе её было профессиональное спокойствие. — Мы выбрали нужное место.
Молчание было для Доминик словно зеркало, в котором отражалась не только красота, но и трещина разбитого сердца. Её инстинкт — жесткий и прямой, как рукоять ножа — подсказывал: сейчас важнее не порядок свечей, а состояние той, с кем она делит этот круг.
Она подошла и взяла Миру за плечи — не грубо, но хватко, чтобы удержать взгляд.
— Ты потеряна, — выдохнула Доминик откровенно. — Не телом. Мыслями. Если ты сейчас уйдёшь в свои состояния — ритуал прыгнет с поводка. Ты слышишь? — она указывала на свечи, на тёмные зеркала, но говорила дальше: — Ритуал питается вниманием. Он — как животное: кормящийся нашими страхами и нашими желаниями. Если ты будешь где-то в другом месте — он съест нас обеих.
Её голос был ровен, но в нём дрожала искра, которую невозможно было полностью спрятать: страх. Не страх за себя — она давно смирилась с пожаром — а страх за Миру: чтобы она не ушла в тень, чтобы не замкнулась в недосказанности, которая может превратить их магию в разрушение.
— Ты говоришь загадками, — сказала Доминик тихо, глядя в глаза Мирабелль. — Ничего хорошего из этого не выйдет. Впрочем, если ты и правда готова - мы можем начинать.
Доминик почувствовала, как в груди у неё распахивается старая ранa; гордость шевельнулась, хотела закрыть всё снова, но она не успела. Она знала цену молчания больше, чем кто-либо: молчание убивает быстрым и чистым ножом — а вот правда пусть даже жгучая, — даёт шанс.
— Но скажи мне одно: хочешь ты быть со мной сейчас? — спросила она, мягче, чем обычно. — Потому что если ты здесь лишь телом — мне придётся задуть свечи и уйти. Я не дам нашей магии превратиться в то, что может на нас сказаться.
Сцена была наполнена запахом ладана и старого дерева, свечи бросали на стены тени, похожие на скульптуры страха. Доминик стояла, как воин у алтаря, и в её глазах читалось одно — если Мира не готова сейчас — лучше не начинать вовсе. Её голос был угрозой и обещанием одновременно: она не потерпит краха их магии, способной повлечь за собой необратимые последствия. Её любовь — как ритуал — требовала полной отдачи.
Мира молчала ещё миг. В пустоте театра казалось, что весь мир затаил дыхание вместе с Доминик, ожидая ответа, который изменит всё.
- Подпись автора
-
Тема закрыта
Страница: 1
