Их дорога уходила к солнцу. Лето разлилось по Европе густым золотым медом, и Италия встретила их жарким дыханием, пропитанным ароматами кипарисов, морской соли и нагретого камня. Дорога петляла между холмов, утопающих в виноградниках, и каждый поворот открывал новую картину — то терракотовые крыши маленького городка, прилепившегося к склону, то оливковую рощу, серебристую под палящим солнцем, то внезапный вид на синеву моря, сверкающего вдали, как обещание счастья. 

   Машина Эдварда мягко покачивалась на поворотах, и Киран, прижавшись плечом к Ноа, чувствовал, как его сердце бьется в такт этому движению — ровно, спокойно, как никогда раньше. 

   Оказывается, он никогда не знал, что такое легкость. Жизнь до этого момента была тяжелой, как старые цепи, впивающиеся в кожу. Отец, крики, его кулаки, побои, вечный страх — все это осталось где-то далеко, за границей этого лета, за пределами этой машины, где он мог просто существовать, не ощетиниваясь, не готовясь к удару. 

   Ноа сидел рядом, его колено теплым упором касалось ноги Кирана, и это прикосновение, такое простое, такое обычное, было для него откровением. Он никогда не думал, что может принадлежать кому-то так естественно — без борьбы, без боли. Он любил Ноа и хотел быть с ним навсегда — пусть это и звучало так по-детски наивно и нелепо, что хотелось рассмеяться этим мыслям — нет ничего вечного.

   Пальцы Кирана лежали на собственном колене, и он чуть-чуть подвинул их, чтобы мизинец коснулся ноги Ноа. Тот не отстранился. Наоборот — его нога слегка прижалась сильнее, и в этом молчаливом ответе было больше нежности, чем в любых словах. 

   Киран закрыл глаза, чувствуя, как по его коже разливается тепло — не только от солнца, заливающего салон через окно, но и от этого тихого счастья, которое он не знал, как назвать. 

   Но даже в этом золотом моменте была тень. Вирджиния. И хоть она сейчас был не с ними, а рядом с миссис Спенсер, и смеялась чему-то, что та ей весело рассказывала, Киран был недоволен. Он не хотел ее здесь видеть. Он испытывал ужасное чувство эгоизма, потому что хотел, чтобы все события здесь были только его и ничьи больше. Он не хотел делиться счастьем с Вирджинией, поэтому не был в восторге, когда выходил из дома вместе с ней. Киран не хотел, чтобы Ноа оборачивался к ней, улыбался, заботился. Он знал, что это глупо. 

   Знакомый голос в голове шептал, что он эгоист, что Вирджиния — его сестра, что она тоже заслуживает этого лета, этого солнца, этой свободы.  Но другой голос, более темный, более его, шипел: 

   "Он должен быть только твоим." 

   Киран сжал зубы, глядя в окно на мелькающие пейзажи. Он не хотел быть таким черствым, не хотел, чтобы его рассудок заполняла такая ненависть, но… ничего не мог с этим сделать. И чем ближе он становился к Ноа, тем больше его ненависть к Вирджинии росла. Он не знал, как перестать.  Любовь для него всегда была ненасытной — он не умел делить, не умел отдавать, не умел отпускать. И если Ноа станет уделять Вирджинии слишком много внимания… Киран почувствовал, как его пальцы сами сжимаются в кулаки, но тут Ноа шевельнулся. Его рука опустилась на колено Кирана, легкая, ненавязчивая, но твердая, как будто он чувствовал эту бурю внутри него. Как будто понимал. Киран разжал пальцы, и его ладонь перевернулась вверх, немой вопрос, мольба. Ноа взял его руку в свою осторожно, спрятав за их ногами, чтобы никто не увидел случайно этот жест. И в этот момент все остальное перестало иметь значение.

  Дорога бежала вперед, солнце лилось через стекла, Эдвард что-то говорил Люсиль, но Киран не слышал ничего, кроме собственного сердца, стучавшего слишком громко. Потому что Ноа держал его за руку. Потому что он не отпускал. Потому что, несмотря на все — на его ревность, на его страх, на его неправильность — Ноа выбрал его. И Италия, и лето, и это бесконечное солнце — все это было вторично. Главное — они ехали вместе и впереди их ждали бесконечные выходные вместе. И пока пальцы Ноа были переплетены с его пальцами — Киран верил, что может быть счастливым. Даже таким. Особенно таким.

   Они приехали к дому, который находился не так уж далеко от воды.

   Загородный дом Спенсеров стоял на холме, окруженный оливковыми деревьями, словно выросший из самой земли, из этого золотого света, из этого воздуха, напоенного ароматами моря и нагретых солнцем камней. Белые стены, увитые виноградом, терракотовая черепица, старинные ставни, выкрашенные в глубокий синий цвет — все это казалось Кирану декорацией из какого-то сна, слишком прекрасного, чтобы быть правдой. 

   Он стоял на пороге, завороженный, не решаясь шагнуть внутрь, будто боялся, что от одного его неловкого движения этот хрупкий мир рассыплется, как карточный домик. У него никогда не было такого дома, и он видел похожие только на картинках.

   Ароматы обрушились на него волной — свежескошенная трава, горьковатый запах оливковых листьев, сладкий дурман цветущего жасмина, и где-то вдали, едва уловимый, соленый привкус моря. 

   Киран закрыл глаза и вдохнул полной грудью — так пахнет свобода.

   Он никогда не знал, что воздух может быть таким легким. В Лондоне он всегда был густым, пропитанным дымом, бензином, сыростью подъездов и вечным страхом. А здесь… Здесь он дышал, и с каждым вдохом ему казалось, что старые шрамы на душе потихоньку затягиваются. 

   Ноа тронул его за локоть, и Киран вздрогнул, открыв глаза. 
   — Пойдем уже в дом, — прошептал Киран, и в его улыбке было столько тепла, что ему на мгновение показалось, будто он вовсе не он. 

   Они поднялись по широкой лестнице, ступени которой скрипели под ногами, как старые корабельные доски. Киран шел следом, касаясь пальцами шершавой поверхности стены, словно проверяя, реально ли все это. 

   Спальня Ноа оказалась просторной, залитой светом. Большая кровать с белоснежным покрывалом, письменный стол у окна, за которым виднелись кипарисы, качающиеся на ветру, и… Одна кровать. Киран почувствовал, как кровь приливает к щекам. Мать Ноа что-то говорила сыну, расспрашивая о дороге, о том, не устал ли он, но Киран не слышал ни слова. Он стоял, опустив глаза, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. 

   Они будут спать вместе.

   Эта мысль ударила его, как молния, и он едва сдержал улыбку, которая рвалась наружу, дикая, счастливая, неуместная. 

   Он мечтал об этом. Мечтал о том, чтобы прикоснуться к Ноа под покровом ночи, когда никто не увидит, и не нужно будет вставать рано утром, чтобы разойтись по своим кроватям, а потом на первом уроке клевать носом от недосыпа. Киран мечтал целовать Ноа по ночам, не боясь, что кто-то случайно проснется, что кто-то узнает о них. Мечтал проснуться неспешно рядом с ним, увидеть его лицо, еще не очнувшееся ото сна и взять его его руками. 

    И теперь… Теперь это было возможно. То, о чем раньше мог только молча мечтать.

   Мать Ноа что-то спросила, и Киран машинально кивнул, даже не понимая, о чем речь. Ноа улыбнулся ему, понимающе, ласково, и Киран почувствовал, как его сердце кувыркается в груди. Он хотел поцеловать его сейчас же. Хотел прижать к стене, запустить пальцы в его волосы, ощутить вкус его губ, морскую соль, сладость, только его всего, целиком, такого близкого, знакомого.

   Но он не мог. Не сейчас. Нужно ждать… так бесконечно долго тянулись эти секунды! Поэтому он просто стоял, сжигаемый этим желанием, пьяный от близости Ноа, от этого дома, от этого лета, которое только начиналось. 

   Мать Ноа наконец вышла, оставив их одних, и дверь тихо прикрылась за ней. 

   Тишина. Только их дыхание. Только биение сердец. Киран поднял глаза и встретился взглядом с Ноа. И в этот момент он понял — они дома. И у них впереди целая вечность. И этот день только начало.

   Как только дверь закрылась, оставив их в звенящей тишине спальни, Ноа повернулся к Кирану. В его глазах плескалось море — теплое, бездонное, зовущее. 

   Он спросил его оправдались ли ожидания, и в голосе его звенела легкая насмешка, но пальцы, скользнувшие по шее Кирана, были нежными, почти робкими. Киран вдохнул — резко, прерывисто, будто перед прыжком с обрыва. В голове гудело, будто рой золотых пчел заполнил ее до краев, жужжа сладким, опьяняющим счастьем. Но Ноа не дал ему ответить. Он сказал, что можно будет рассказать потом.

   А пока…

   Их губы встретились — жадно, безрассудно, будто не несколько часов, а целая вечность прошла с последнего поцелуя. 

   Киран обожал целовать Ноа. Обожал это чувство — как мир переворачивался с ног на голову, как земля уходила из-под ног, как все внутри сжималось в один тугой, горячий узел, а потом взрывалось, разливаясь по телу волнами. 

   Ноа целовался лучше всех. Его губы были сладкими, как перезрелый на солнце персик, как летний дождь, как первый глоток десертного вина. И Киран не мог оторваться. И не хотел.

   Он впился в его губы снова, глубже, ненасытнее, запуская пальцы в волосы Ноа, прижимая его к себе так, будто хотел впитать его через кожу. Ему ответили тем же, и тогда язык скользнул по нижней губе Ноа, ласково, даже игриво, очень смело, заставляя невольно в голове поселиться мыслям о том, что они сейчас наедине, и это так будоражит все внутри. 

   Киран уже терял голову — ему хотелось больше. Больше, чем просто губы. Больше, чем просто руки. Больше, чем просто все это. Он целовал Ноа, как в последний раз — отчаянно, безумно, без оглядки. Каждый вздох. Каждый выдох. Каждое движение — все было идеальным, пропитанным чувствами самыми искренними, сильными, неудержимыми. 

   И когда дыхание перехватило, а пальцы задрожали в нетерпении, Киран толкнул Ноа на кровать. Тот упал на спину, рассмеявшись, но смех тут же превратился в прерывистый вздох, когда Киран придавил его своим телом сверху и накрыл снова его губы своими. 

   Тепло. Тяжесть. Их сердца, бьющиеся в унисон. Киран прижался к Ноа, чувствуя, как тот выдохнул — тихо, потерянно, счастливо. 

   Это было слишком. Слишком хорошо. Слишком трепетно, и Киран не хотел останавливаться никогда. Даже если они были на грани обнаружения… Он просто был так счастлив, что любые риски казались ему никчемными.

   Киран запустил руку под тонкую хлопковую тканью футболки Ноа, ощущая под пальцами каждый рельеф, каждый напряженный мускул. Тело Ноа было для него навязчивой идеей – идеально выточенное спортом, упругое и сильное, с кожей, уже нагретой солнцем. Его собственное тело тоже было спортивным, подтянутым, но Ноа… Ноа сводил его с ума. 

   Он прижался губами к уголку рта Ноа, шепча между поцелуями: 
   — Не хочу тебя отпускать… Никогда…
   Слова вырывались хрипло, прерывисто, пропитанные желанием и какой-то почти детской радостью — он не мог поверить, что это происходит наяву. 

   Дверь оставалась чуть приоткрытой, и этот факт лишь подстегивал его. Опасность быть замеченным заставляла кровь бежать быстрее, сердце — колотиться чаще. 

   И тут — тяжелые, размеренные шаги в коридоре. Взрослый человек. Возможно, мать Ноа или его отец. 

   Ноа напрягся, попытался приподняться, но Киран впился зубами в его нижнюю губу, заставив его застыть. 
   — Тише… — прошипел он. 
   Их дыхание смешалось — горячее, неровное. Киран замер, прислушиваясь, но шаги прошли мимо, и он уже собирался продолжить, когда… 

   Быстрый, легкий топот. Мелкие, частые шаги. 

   "Нет. Нет-нет-нет…"

   Киран узнал эту походку даже сквозь стук собственного сердца в висках. Вирджиния. 

   Он оторвался от Ноа так резко, что тот ахнул от неожиданности, и буквально откатился на другую сторону кровати, закусив губу. Они уже были припухшими, совершенно разоблачающими. 

   Дверь распахнулась. 

   — Киран! Ноа! — Вирджиния влетела в комнату, как ураган, с сияющими глазами и растрепанными волосами. — Вы уже видели сад? Там лимоны растут прямо на деревьях! И бассейн! 

   Она замерла, оглядывая их. Киран сидел, скрестив ноги, стараясь дышать ровно, но его щеки горели, а взгляд был таким яростным, что, казалось, мог бы прожечь в сестре дыру. Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул, будто собираясь с мыслями, затем сел, неловко поправляя футболку. 
  — Нет, еще не видели, — ответил он, и голос его звучал на удивление спокойно, если не считать легкой хрипотцы и учащенного дыхания. 

   Вирджиния, конечно, ничего странного не заметила. 
   — Тогда пошли! — она схватила Кирана за руку, но он резко дернулся, едва не зашипев на нее. 
   — Позже, — сквозь зубы выдавил он. 
   — Но…
   — Позже, я сказал. Ты что, глухая?

   Она надула губы, но, к его удивлению, не стала спорить. 
   — Ладно… Но давайте недолго! — она выскочила из комнаты, даже не закрыв за собой дверь. Она просто оставила ее нараспашку, и Киран буравил ее взглядом. Вирджиния ворвалась к ним, и даже не удосужилась закрыть дверь, как было.

   Тишина. Долгая, напряженная. 

   Киран все еще сжимал кулаки, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. Он принципиально хотел продолжить, потому что чувствовал, что это принесет ему облегчение от злости.

   Киран резко вскочил, шагнул к двери и хлопнул ею, закрывая. Затем повернулся, и его глаза горели. 
   — Где мы остановились? — прошептал он, и в голосе его было столько жадности, что становилось не по себе.

   Киран уже шагнул к Ноа, когда… 

  — МАЛЬЧИКИ! — раздался голос миссис Спенсер из коридора. — Обед через пятнадцать минут! 

   Киран замер. Потом тихо выругался. 
   — Черт возьми... — простонал он, а затем упал рядом на кровать, стиснув зубы. Он утешал себя только одной мыслью: они успеют. У них впереди целое лето! И Киран точно добьется своего. Рано или поздно.

Подпись автора

Как бы Кирану не хотелось остаться в комнате с Ноа, им пришлось спуститься вниз, к остальным. Не сказать, что это так уж расстроило Кирана, потому что ему нравились родственники Ноа. Они были очень интересными и добрыми, чего нельзя было сказать о собственном отце Кирана.

   Стол ломился от яств — золотистая паста карбонара, уложенная в глубокие фаянсовые тарелки, с ароматными ломтиками прошутто, с каплями оливкового масла, сверкающими, как янтарь. Оливки, темные и сочные, рассыпались по маленьким керамическим блюдцам, а в хрустальных графинах переливалось прохладное белое вино — его, конечно, Киран и Ноа не пили, но даже просто смотреть на его солнечный оттенок было приятно. 

   Ноа сидел рядом, и под столом его пальцы нежно переплетались с пальцами Кирана. Это было их тайное прикосновение. Их язык. Их обещание. 

   Киран сжимал его руку в ответ, чувствуя, как по его жилам разливается тепло — не то от вина, которого он не пил, не то от этого простого, такого дорогого жеста. 

   Он слушал, как родственники Ноа смеются, шутят, перебрасываются легкими подколками, и впервые в жизни понимал, что семья — это не обязательно крики, хлопанье дверей и тяжелое молчание за столом. Это может быть вот так: легко, светло, без страха сказать что-то не то. 

   Киран ловил себя на том, что сам смеется, сам вставляет реплики, сам чувствует себя своим. Говорит о любимом спорте, даже иногда спорит, смеется. И это было чудом. 

   Ноа время от времени бросал на него взгляд — теплый, чуть насмешливый, будто говорил: "Видишь? Я же обещал, что тебе понравится". 

   И Киран видел, чувствовал, верил ему. 

  Обед тянулся неспешно, как итальянские вечера, наполненные солнцем и запахом трав. Киран ел, смеялся, иногда нарочито строго щурился на Ноа, когда тот подкалывал его, но внутри было только одно — тихое, безудержное счастье. Он не знал, сколько еще таких моментов подарит им судьба, но сейчас, в этот миг, под столом, где их пальцы сплетались в тайном обещании, под звуки смеха и звон бокалов, он чувствовал: они будут. И этого было достаточно.

   После обеда они вышли в сад, где воздух был пропитан ароматами нагретой земли, розмарина и цитрусов. Солнце уже клонилось к закату, прячась за кронами оливковых деревьев, но его теплые лучи еще цеплялись за листья, заставляя их светиться изнутри, будто тонкие пластинки золота. Легкий ветерок шевелил ветви, разносил запах трав и цветущих лимонных деревьев — терпкий, свежий, с едва уловимой горчинкой. 

   Киран шел рядом с Ноа, и их руки иногда касались — случайно, нарочито небрежно, но каждый раз от этого прикосновения по спине Кирана пробегали крошечные молнии. 

  Ноа рассказывал о прессе для оливок у Дороты, о лимонах, которые будут зреть до самых холодов, о персиках, таких сочных, что сок стекает по пальцам до локтей. Киран слушал и улыбался, и ему казалось, что это какая-то чужая, слишком красивая жизнь — словно он украл чье-то место, чье-то счастье. Но сердце бешено стучало, напоминая: нет, это твое, только твое. 

   Потом Ноа незаметно увлек его в сторону, за густую оливу, где их не было видно, и Киран тут же рванул следом, будто только этого и ждал.

   Ноа спросил его про инжир, и его пальцы вдруг переплелись с пальцами Кирана. Тот на секунду напрягся, оглянулся — а вдруг кто-то увидит? — но вокруг были только деревья, солнце и тишина. Он выдохнул и расслабился. 
   — Я... никогда его не пробовал, — признался Киран, и голос его звучал чуть грубовато, будто он стеснялся этой простой правды. 

   Ноа не стал спрашивать почему. Он и так знал. В доме, где Кирана даже кормить порой забывали по несколько дней, ни о каком инжире не могло быть и речи. Вместо расспросов Ноа сорвал с ветки спелый плод — темно-фиолетовый, почти черный, с треснувшей кожурой, сквозь которую проглядывала рубиновая мякоть. 

   Киран смотрел, как пальцы Ноа аккуратно разламывают инжир пополам, как капли сока блестят на его коже. В груди что-то сжималось — не боль, не грусть, а что-то другое, теплое и щемящее.

  Хантли взял одну половинку у Ноа и укусил. Мякоть инжира оказалась сладкой, почти медовой, с легкой зернистостью, как будто он ел само лето, само солнце, сам этот миг. Ноа смотрел на него, и в его глазах светилось что-то такое, от чего у Кирана перехватило дыхание. 

   — Вкусно, — пробормотал он, и вдруг глупо, по-детски улыбнулся. И в этот момент он понял, что больше не хочет вспоминать ни отца, ни прошлое, ни все то, что было до Ноа. Потому что сейчас — вот оно. Настоящее. Их инжир, их смех, их пальцы, все еще переплетенные, липкие от сладкого сока.  Их любовь — нежная, трепетная, немного неуклюжая, как первый поцелуй, но самая настоящая. Самая прекрасная. Как это итальянское лето, которое, казалось, будет длиться вечно. И эта бездонная любовь…

   Киран смотрел на Ноа, и казалось, весь мир сузился до этого мгновения — до теплого ветра, шевелящего волосы Ноа, до капель инжирного сока на его губах, до этого выражения легкого удивления в его глазах, когда Киран потянулся вперед. Он не думал, не анализировал, просто действовал, повинуясь порыву, который был сильнее его, сильнее всех его страхов и сомнений. Его губы коснулись уголка рта Ноа, язык скользнул по коже, собирая сладкие остатки плода, и в этот момент он почувствовал, как что-то внутри него размягчается, раскрывается, как будто его привычная броня из колючек и грубости растаяла под этим солнцем, под этим взглядом. 

   Он не просто любил Ноа — он тонул в нем, растворялся, как сахар в горячем чае. Каждая клетка его тела, каждая мысль были пропитаны этим чувством, настолько всепоглощающим, что порой ему казалось — если Ноа исчезнет, он исчезнет вместе с ним. Это была не просто привязанность, не просто юношеская влюбленность — это было что-то глубже, что-то первобытное и необъяснимое, как инстинкт, как потребность дышать. 

   И сейчас, когда он отстранился, глядя в глаза Ноа, он понимал — так сильно, так безумно он не полюбит уже никого. Никогда. Это была любовь, которая оставляла шрамы на душе, но шрамы эти были прекрасны, потому что напоминали — он жив, он чувствует, он способен на такое, о чем даже не подозревал. 

   Ветер играл их волосами, солнце золотило кожу Ноа, а в груди Кирана билось что-то огромное, необъятное, что-то, что не умещалось в словах. 
   — Мне все понравилось, Ноа. Я никогда не чувствовал себя счастливее, — прошептал он, и в этих словах была вся его правда, вся его душа, вывернутая наизнанку.

   По коже мягко пробегала солнечная нежность. Жаркое итальянское солнце лилось золотом по их телам, заставляя кожу слегка покалывать от тепла. Киран потянулся, чувствуя, как капли пота медленно скатываются по шее, и с наслаждением стянул футболку через голову. Он делал это нарочито медленно, позволяя ткани скользить по торсу, обнажая рельефный живот, загорелые плечи, линию талии, очерченную тенью. Бросив одежду в траву, он небрежно опустился на спину, раскинув руки, словно предлагая себя солнцу — и Ноа. 

   Его ладонь легла на живот, пальцы слегка вдавились в кожу, подчеркивая каждый мускул. Глаза он прикрыл, но сквозь полуопущенные ресницы видел, как Ноа смотрит на него — не скрывая восхищения, с той самой мягкой улыбкой, которая заставляла сердце Кирана биться чаще. 

   — Как-то неудобно тут… — пробормотал Киран, делая вид, что ворочается в поисках комфорта, а затем, будто невзначай, перекатился и устроился головой прямо на коленях Ноа. 

   Тепло. Тишина. Только шелест листьев над головой и размеренное собственное дыхание. 

   Киран закрыл глаза по-настоящему, но чувствовал каждый взгляд Ноа, каждое движение его рук, которые не решались прикоснуться, но так явно хотели этого. Солнце ласкало кожу, оставляя на ней невидимые следы, а внизу живота разливалось приятное томление — то ли от лучей, то ли от осознания, что Ноа здесь, рядом, что он любуется им, что этот миг принадлежит только им двоим. 

   Пальцы Ноа наконец коснулись его волос, осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое спокойствие. Киран чуть приподнял уголок губ, но не открыл глаз — пусть думает, что спит. Пусть наслаждается моментом, пока может. 

   А солнце лилось сквозь листву, рисуя на их коже узоры из света и тени, смешивая запах трав, кожи и чего-то неуловимого — их молодости, их любви, этого лета, которое казалось бесконечным.

   Ноа казался ему таким естественным — словно здесь, в этой точке, и был центр его вселенной. Киран чувствовал тепло Ноа сквозь тонкую ткань шорт, слышал его ровное дыхание, и каждый вдох наполнял его странным спокойствием. Но под этим спокойствием бушевал ураган. 

   Он любил. Так сильно, что это пугало. Любовь к Ноа была как солнечный ожог — болезненный, но такой сладкий. Она грела изнутри, но оставляла следы, которые невозможно скрыть. Киран знал — это неправильно. Не так должны любить друзья. Не так должны смотреть друг на друга мужчины. В их мире это было запрещено, осуждалось, высмеивалось. 

  Но разве можно запретить солнцу светить? Разве можно приказать сердцу не биться? Его пальцы нервно сжали травинку, он медленно разорвал ее пополам, чувствуя, как сок растения остается на коже. 
   — Ноа... — голос Кирана прозвучал тише шелеста листвы. — Что такое... любовь? Для тебя.

   Глупый вопрос. Детский. Осторожный, но такой очевидный, обнажающий душу. Но он не мог больше держать это в себе. Он не видел лица Ноа, только чувствовал, как его пальцы на секунду замерли в своих волосах. Киран боялся ответа. Боялся, что Ноа рассмеется. Боялся, что скажет что-то не то. Но больше всего он боялся, что Ноа не почувствует того же, и что для него это просто игра. Миг. Каприз лета. А для Кирана — вся жизнь. 

   Он закрыл глаза еще крепче, как будто мог спрятаться от возможного ответа. Внутри него бушевало море — волны страха, островки надежды, рифы сомнений. Но над всем этим — солнце. Ноа. И эта тишина, в которой, казалось, скрывалась вся правда мира.

Подпись автора

Тепло. 

Это первое, что ощущал Киран, лежа на коленях у Ноа. Не просто жар итальянского солнца, а что-то глубже — тепло, которое шло от самого Ноа, от его рук, перебирающих пряди его волос, от его дыхания, ровного и спокойного. 

Вокруг них раскинулись луга, золотые от солнца, усеянные полевыми цветами — синими, как глаза Ноа, красными, как маковые поля вдалеке, белыми, как облака, плывущие в вышине. Оливы, древние и мудрые, шелестели листьями, будто перешептывались между собой, наблюдая за ними. Воздух был густым, как мед, наполненным ароматами трав, земли, далекого моря. 

Ноа сказал, что никогда не видел его таким счастливым, и его голос слился с жужжанием пчел и пением цикад. Киран закрыл глаза, позволив этим словам просочиться сквозь его привычную броню. 
— Я никогда не был счастливее. Ты прав. 
Признание далось ему нелегко, но здесь, в этом месте, где даже время казалось замедленным, он позволил себе быть честным.

Любовь. 
Что это было для него? 
Не страсть, не ярость, не огонь, пожирающий все на своем пути, а спокойствие. Возможность закрыть глаза и не ждать удара в спину. 

Забота. То, как Ноа поправлял одеяло, когда Киран засыпал, как оставлял стакан воды у кровати, зная, что ночью ему захочется пить. 

Близость. Молчание, которое не нужно заполнять словами. Взгляды, которые говорят больше, чем любые признания. 

Киран никогда не знал такой теплоты до встречи с ним. Его мир до Ноа был выстроен на страхе, на ожидании подвоха, на необходимости всегда быть начеку. 

А здесь... Здесь можно было просто быть. Лежать на траве, чувствовать пальцы Ноа в своих волосах, слушать, как его сердце бьется где-то выше, под кожей, под ребрами. 
— Я мог бы остаться здесь навсегда, — пробормотал Киран, не открывая глаз. 

И это была правда, потому что "здесь" — это не Италия. Не оливы, не солнце, не луга. 
"Здесь" — это там, где Ноа. И пока он рядом — Киран будет счастлив. Даже если это счастье — всего лишь миг между двумя бурями.

Любовь для Кирана была тем, чего он никогда не смел желать вслух. 

Теплота — не просто физическое ощущение, а нечто большее. Это Ноа, прижимающий к его обветренным ладоням свои пальцы, когда они сидели у камина, и Киран, привыкший к грубым касаниям, замирал от странной нежности.

Взгляд. Полный терпения, когда Киран снова срывался, снова хлопал дверью, снова уходил в себя из-за очередной неудачи. 

Поддержка — не показная, не навязчивая, а тихая, как шепот листьев в саду Спенсеров. Это Ноа, молча пододвигающий ему книгу, когда видел, что Киран пялится на страницы, но боится попросить. Это его голос, спокойный и уверенный: "Ты справишься", когда Киран, стиснув зубы, пытался исполнить финт на метле, который никак не получался. 

Принятие — самое непостижимое. Ноа видел его настоящего — того, кто прятался за грубостью, за шрамами, за разбитыми кулаками, сжатыми в бессильной ярости. 

Он видел мальчика, который боится темноты, потому что в детстве отец запирал его в чулане за провинности. Мальчика, который ненавидит запах маггловского виски — того самого, что вечно пил отец. Мальчика, который дрожит от прикосновений, если не ожидает их, потому что в его мире нежность — роскошь. 

И все же Ноа не боялся, не отворачивался, не называл его "несдержанным" никогда. Он просто... был рядом. Был рядом даже когда Киран уходил после поцелуя, потому что не верил, что может быть любим. Кричал, что ему никто не нужен, хотя глаза выдавали обратное. Дрался с теми, кто косо смотрел на Ноа, потому что не умел защищать иначе. 

Ноа знал Кирана, как родного человека. Знал, что под этой броней из колючек и сарказма бьется сердце, которое замирает, когда Ноа смеется. Сжимается ревностью, когда он говорит с кем-то другим. Готово разорваться, когда Ноа в опасности. 

И однажды, в редкий момент откровенности, когда он был один, и никто его не слышал, Киран признался: 
— Я убью за тебя.
Не как угрозу, а как клятву, которую он дал сам себе, и которую не сможет нарушить, потому что Киран такой человек — дал слово, значит сдержи его. Даже если никто вокруг не слышал, как он давал эту клятву. Достаточно было дать ее самому себе. Потому что любовь для него — это последняя граница, за которой нет ничего: ни правил, ни страха, ни себя самого. Только Ноа. Всегда Ноа. Даже если весь мир скажет, что это неправильно, и даже если сам Киран будет ненавидеть себя за эту слабость — он уже не мог иначе. Киран Хантли был побитым зверем, которого приручили, а такие, как правило, становятся преданными на всю жизнь: безоговорочно, безвозвратно, навсегда. Даже когда их преданность уже никому не нужна.

— Для меня любовь — это защита, — Киран сказал это вслух — впервые за всю свою жизнь, слова, вырванные из самой глубины, где не было ни лжи, ни масок. Глаза его горели, как угли, голос был низким, хриплым, будто раскаленным докрасна металлом. — Я сожгу весь мир ради тебя.

Это была не метафора, не романтичная гипербола, навеянная моментом. Он действительно мог — поджечь, разломать, разорвать в клочья любого, кто посмеет поднять хоть один косой взгляд на Ноа. Его любовь не знала компромиссов, не умела договариваться, не признавала полутонов. Только ярость. Только кровь. Только безграничная и абсолютная защита, даже если сам Ноа никогда не просил его об этом. 

Ноа слушал. Киран не смотрел на него, веки его все также были закрытыми, но он мог представить, что в глазах Ноа трескалось что-то между тревогой, скрытым восхищением или даже ужасом от сказанного, ведь тон Кирана был более чем серьезен. А если знать его наверняка… точно поймешь, что все это не ложь.

Однако стоило только моменту разрастись во что-то большее, чем просто откровения, как Ноа сказал Кирану новость… ту новость, к которой Хантли оказался совсем неготов. Он никогда не стал бы к ней готов, даже если бы мог предположить подобное.

Удочерить. Вирджинию.

Мир остановился. Киран буквально почувствовал, как что-то ломается внутри — резко, болезненно, с хрустом. Он соскочил с колен Ноа так быстро, что тот даже вздрогнул. 
— Что?! 
Одно слово. Но в нем — целая буря. 

Вирджиния. Его сестра. Эта идиотка! Девочка, которую он... Теперь ненавидел еще сильнее, и не за что-то конкретное, а за то, что она была не такой, как он. 

Спокойной, когда он бурлил. Аккуратной, когда он ломал все, к чему притрагивался. Легкой, когда он был грузом. И теперь она станет Спенсер, как будто родилась в этой доброй семье, как будто заслужила это. 

А он? Он останется Хантли — сын алкоголика, уличный пацан с разбитыми костяшками. Грубый, неотесанный, с руками в шрамах и душой в синяках. Но хуже всего было другое — Ноа любил Вирджинию, и Киран это знал, он видел все. Не так, конечно, как его. Но... Он гладил ее по голове, смеялся над ее тупыми шутками от которых Киран только закатывал глаза. Ноа называл ее пару раз "сестренкой", а у Кирана от этого сводило зубы. 

И теперь они будут настоящей семьей. 

А Киран? Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как по его жилам разливается яд — ревность, злость, обида. Он сначала не сказал ничего, но его глаза кричали: 
"Она украдет тебя у меня." 

И самое страшное? Он стыдился этого. Потому что любил Ноа слишком сильно, ему было слишком больно. Он утонул в нем слишком по-своему неправильно и быстро, а теперь нужно было расплачиваться — как всегда. 

Киран любил как умел, как мог. Даже если это значило гореть заживо.

Кажется, Киран уже сгорел, подобно сухой спичке, потому что в следующую же секунду он зашагал нервно взад-вперед, чувствуя, как его переполняет гнев и острое чувство бессилия — невозможности поменять то, что вот-вот случится. Была бы его воля, он бы никогда больше не видел Вирджинию, и никогда бы не подпустил ее к Ноа. Да, это эгоистично. Но Киран ведь никогда не был прилежным мальчиком, который печется о чужих чувствах. Для него во всем мире есть только Ноа Спенсер, а остальные пусть хоть провалятся под землю. И Вирджиния тоже… особенно она.

Киран повернулся так резко, что Ноа едва успел отпрянуть. Все его тело напряглось, как тетива лука перед выстрелом, а в глазах вспыхнул тот самый дикий, неконтролируемый огонь, который Ноа видел лишь тогда, когда Киран стоял на грани. 
— Какого хрена, Ноа?? Ты спятил?! — Его голос прорвался сквозь тишину сада, грубый, хриплый, срывающийся на крик. — Ты издеваешься? Зачем она вам?!

Хантли зарылся пятерней в свои волосы, сжимая их в кулаках, будто пытаясь вырвать из головы саму мысль о том, что Вирджиния, — эта никчемная девчонка, — станет частью семьи Спенсеров. Его ноги сами понесли его вперед, он зашагал туда-сюда, как зверь в клетке, не в силах остановиться. 
— Ноа, это полный пиздец! Зачем?? Объясни, я не понимаю!
Каждое слово било, как молот, но Киран не мог остановиться. Внутри него бушевал ураган, смесь гнева, ревности и той самой детской обиды, которую он так тщательно прятал. 

Он ненавидел Вирджинию. Ненавидел за то, как она смела быть рядом с Ноа. Как она смела улыбаться ему, трогать его, говорить с ним так легко, будто имела на это право. Киран знал такое поведение — она влюблена в Ноа, и это было для него очевидно. Возможно, не так очевидно для самого Ноа, но для Кирана все было написано черным по белому.

А теперь? Теперь она точно будет иметь на него право — она станет его сестрой. Не родной, но удочеренной — официально, на бумаге, в этом их идеальном, чистом мире, куда Киран никогда не впишется. 

А он? Он останется никем, как всегда, как должно быть. Кираном Хантли — сыном уличного бандита, наркодиллера, любителя шлюх. А, может, и ему самому туда же дорога?..

— Она вам не нужна! — вырвалось у него, голос дрожал, но не от слез, а от ярости. — Она ничего не стоит! Пустышка, которая притворяется милашкой. Чертова сука!

И тогда, не в силах сдержать этот взрыв эмоций, он резко развернулся и ударил кулаком в ближайшее дерево. Удар был слепым, яростным, таким сильным, что кора треснула под его костяшками. Кровь тут же выступила на, и без того содранной ранее, коже. Алая, теплая, но Киран даже не моргнул, будто он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этого всепоглощающего гнева, который пожирал его изнутри. Пусть Ноа возненавидит его за слова о Вирджинии, которую он так любит... Пусть. Киран не станет скрывать правду.

Она украдет у него Ноа. Она уже крадет, даже если этого никто не видит. Каждым своим взглядом, каждым прикосновением, каждой "сестренкой", которую Ноа бросает ей так легко, как будто это действительно так. 

Киран стоял, тяжело дыша, сжав окровавленные кулаки, и смотрел куда-то вдаль, не видя ничего, кроме этого ужасного будущего, где Вирджиния будет дома с Ноа, а он — чужой. В этот момент перед его глазами будто пронеслись все мысли о том, что в конце концов, именно она останется с Ноа. Она. Кирану и их странной любви в этом мире нет места, а у нее изначально больше шансов получить ее.

— Ты... ты не понимаешь... — прошептал Хантли, но голос его был уже не криком, а чем-то сломанным, почти детским. Потому что это было хуже ярости — это было отчаяние, и он не знал, как с этим жить. Как бороться с самим собой?

Он почувствовал где-то далеко-далеко в глубине души… что это начало конца.

— Пожалуйста, Ноа, не надо.
Мольба, сквозь надежду на то, что он ошибается, представляя, что Вирджиния станет Спенсер. И что он ошибается, зная, чем все это может кончиться… рано или поздно - это конец. Вопрос времени.

Отредактировано Kieran Huntley (01-07-2025 13:45:11)

Подпись автора