Это было лето, которое изменило все. 

   Он всегда был пламенем, неукротимым и неконтролируемым, — Киран Хантли, мальчишка из маггловского гетто, принесший с собой в Хогвартс грубость улиц и ярость, которая клокотала в его крови. Он не умел быть мягким, не знал, как принимать нежность, и потому отталкивал всех, кто осмеливался подойти слишком близко. Всех — кроме Ноа Спенсера. 

   Ноа был его противоположностью во всем: солнечным светом, пробивающимся сквозь тучи, тихим голосом разума посреди хаоса. Он был тем, кем Киран никогда не станет — идеальным учеником, капитаном квиддичной команды, тем, на кого равнялись остальные. Но с самого детства Ноа не боялся его колючек, не отшатывался от его злости, а просто… оставался рядом. И Киран, не признававший ничьей власти над собой, стал зависим от этого тепла, как от самого воздуха. 

  Любовь зародилась между ними так внезапно, как огонь внезапно подожженной спички — так думал Киран, хотя на самом деле их любовь формировалась уже очень-очень давно, в далеком детстве, когда он впервые столкнулся с другим миром — миром, где Киран был не просто пацаном с улицы, а лучшим другом. О нем заботились, его утешали, ему помогали советом и делом. Никто прежде, кроме Ноа, не заботился о Хантли. Мать его бросила, а отец был и вовсе невыносим.

   Поцелуй между Кираном и Ноа на шестом курсе расставил все на свои места. Они не оттолкнули друг друга, а признали, что с этого момента их судьбы навсегда сплелись в одну.

   А потом было лето. Лето, которое перевернуло все. 

   Италия встретила их ласковым солнцем и терпким запахом виноградных лоз, раскинувшихся вокруг загородного поместья семьи Спенсер. Здесь не было ни Хогвартса, ни чужих взглядов, ни необходимости притворяться. Здесь они принадлежали только друг другу. 

   Киран, который всю жизнь носил маску равнодушия, впервые позволил себе быть уязвимым. Он запоминал каждое прикосновение Ноа, каждый его взгляд, каждый смех, от которого в груди разливалось сладкое, почти болезненное тепло. Они купались в озере под палящим солнцем, и капли воды сверкали на коже Ноа, как драгоценные камни. Они забирались на крышу старинной башни и смотрели на звезды, и Киран думал, что даже небо здесь кажется ближе, будто готово упасть ему в руки. 

   Ноа научил его нежности. Киран научился принимать ее, хоть и по-своему — сжимая его руку слишком крепко, целуя так, словно хотел оставить следы на всю жизнь. Его израненное сердце, затвердевшее будто камень, начало, наконец, биться по-настоящему. Он не умел любить наполовину, не знал, как делить Ноа с кем-то еще. И если раньше он просто злился, когда кто-то отвлекал его внимание, то теперь это чувство превратилось во что-то темное, всепоглощающее. 

   Но лето закончилось. 

   Поезд "Хогвартс-экспресс" уносил их обратно в мир, где они снова должны были играть роли: Ноа — всеобщего любимца, Киран — задиры, которого все сторонились.   
   Они сидели рядом в поезде, который вез их в школу, плечи почти соприкасались, но вокруг были другие ученики, и Киран снова заковал себя в привычную броню. 

   Он смотрел в окно, стиснув зубы, чувствуя, как ревность и страх сжимают сердце. Ноа улыбался кому-то через проход, и Кирану хотелось встать, загородить его собой, заставить всех забыть, что этот свет вообще существует для кого-то, кроме него. Но он не двигался, потому что даже если весь мир не узнает, что Ноа Спенсер принадлежит ему, — он знал. И этого пока было достаточно. Но только пока.

   Тайна была их вторым языком. Шепот шагов в пустых коридорах после полуночи, приглушенные разговоры о важном в тени заброшенных башен, жадные прикосновения там, где никто не мог увидеть. Они научились любить украдкой, будто крали самих себя у целого мира, который не должен был знать. 

   Особенно Киран. Он, всегда такой грубый, такой резкий, в объятиях Ноа становился кем-то другим — нежным, почти беззащитным. Его пальцы, обветренные от жестких захватов биты в квиддиче, дрожали, когда касались кожи Ноа. Он боялся оставить синяки, боялся, что его привычная жесткость прорвется наружу, как дикий зверь, и разрушит хрупкое чудо, которое они создали. Но Ноа не боялся. Он лишь притягивал его ближе, и тогда Киран забывал обо всем. 

   Их губы встречались в закрытом туалете Плаксы Миртл, пока та не начинала ныть и причитать, разрушая миг сладкого безумия. Но даже ее крики не могли заглушить того, что творилось внутри Кирана. Поцелуи Ноа были как глоток чистой воды после долгой жажды — он не мог насытиться, не мог остановиться. Каждое прикосновение оставляло на его губах сладкий ожог, и он ловил себя на том, что ждет следующего момента, следующей секунды, когда сможет снова прижаться к нему. 

   Он уводил Ноа в пустые классы, прижимал его к стене и целовал так, будто это могло быть в последний раз. Его руки скользили по знакомым изгибам крепкого тела, запоминая каждый мускул, каждый вздох, каждый стук сердца. Он хотел впитать его в себя, раствориться в нем, чтобы никто и никогда не смог их разлучить. 

   Раздевалка квиддичной команды пахла потом, кожей и магическими полиролями для метел. Киран ждал там, сидя на скамье, пока последние игроки не покинут помещение. Он терпеливо сносил их взгляды — кто-то боялся его, кто-то уважал, но ему было все равно. Единственное, что имело значение, — это шаги Ноа, его смех, его голос, говорящий: "Все, мы одни". И тогда Киран вскакивал, хватал его за руку и притягивал к себе, как голодный зверь, наконец получивший свою добычу. 

   Ноа смеялся, но смех быстро превращался в прерывистое дыхание, когда пальцы Кирана впивались в его плечи, а зубы слегка покусывали его нижнюю губу. Они не говорили ни слова — зачем, если все и так ясно? 

   Ночью они спали вместе, прижавшись друг к другу в одной постели под одеялом Кирана. Он обвивал Ноа руками, прижимал к груди, вдыхал его запах — смесь свежести, травяного шампуня и чего-то неуловимого, что было только его. Он не хотел отпускать. Никогда. 

   Но утро приходило неумолимо, и Ноа осторожно высвобождался из его объятий. Киран хмурился, хватал его за запястье, бормотал что-то злое и цепкое, но в конце концов отпускал. Потому что так было надо. Потому что мир еще не был готов узнать, что Ноа Спенсер принадлежит ему. Но это не мешало Кирану желать невозможного. 

   Он хотел, чтобы все знали. Хотел схватить Ноа за руку и пройтись с ним по Большому залу, не скрываясь. Хотел видеть, как другие отводят глаза, понимая, что этот свет — только его. Но пока он мог только сжимать кулаки, когда кто-то слишком близко подходил к Ноа. Только кусать губы до крови, когда тот улыбался кому-то другому. Потому что любовь — это не только нежность — это и боль. И Киран горел в этом огне, не в силах выбраться… И не желая этого.

   Ревность, как горячий уголь обжигала Кирана под ребрами.

   Сегодняшняя тренировка по квиддичу выдалась яростной. Киран носился по полю, как демон, вцеплялся в клюшку до побелевших костяшек, бросался за бладжером с такой отчаянной решимостью, что даже МакГонагалл прикрыла рот ладонью. Он играл не просто хорошо — он играл безупречно, потому что хотел, чтобы Ноа увидел это. Чтобы его глаза загорелись гордостью, чтобы он подошел после свистка и сказал что-то вроде: "Ты был невероятен". 

   Но когда Киран спрыгнул с метлы, земля под ногами показалась зыбкой. Потому что Ноа не смотрел на него. Он пообщался с другими, а потом пошел куда-то… И Киран увидел Табиту Хортон.

   Потом Ноа долго стоял в стороне, склонившись к Хортон, той самой занозе из Слизерина, и что-то шептал ей на ухо. Она засмеялась, прикрыв рот пальцами, а Ноа улыбнулся в ответ — той самой мягкой, теплой улыбкой, которая обычно предназначалась только Кирану. 

   В висках застучало. "Игра в бутылочку. Шестой курс. Они целовались. Она положила руку ему на грудь, а он приобнял ее". 

   Картинка всплыла в голове, четкая, как будто это было вчера. Он тогда просто фыркнул и ушел — ну и что? Ноа мог целоваться с кем угодно. Но сейчас... сейчас это значило что-то другое. Киран резко развернулся и зашагал в раздевалку, сжимая биту до белых костяшек. 

   Внутри раздевалки сегодня пахло потом, кожей и лосьоном для разогрева мышц. Дверь скрипнула — Ноа вошел. Киран показательно швырнул экипировку на лавку, сдернул майку через голову и остался стоять, обнаженный по пояс, чувствуя, как капли пота стекают по напряженным мышцам живота. Он знал, что Ноа смотрит на него, чувствовал его взгляд на своей спине, но не обернулся. 

   Хантли слушал, как Ноа что-то говорит о тренировке с остальными, но сам участие не принимал — он промолчал. Вместо этого он громко расхохотался на шутку Ричи, хлопнул его по плечу, а потом обнял другого, широко, по-дружески, специально задерживаясь в этом жесте, хлопая того по спине. Такой жест был частым явлением у них с Ноа, потому что только так они могли касаться друг друга на людях — словно между ними только крепкие дружеские отношения. Но в этот раз Киран решил поступить иначе.

   "Смотри. Смотри, как легко мне без тебя". 

   Ноа стоял у своего шкафчика, но не переодевался. Его взгляд был тяжелым, вопросительным. Киран сразу понял, что Спенсер ждет по привычке, когда все уйдут и останутся только они вдвоем. Киран почувствовал, как внутри закипает что-то колючее. Ему не хотелось оставаться, и он ясно дал это понять, когда начал спешно собирать спортивную сумку. Остальные ушли в душевые, что-то бурно обсуждая.

  — Что-то не так? — резко бросил он наконец, даже не поворачиваясь к Ноа. — Хочешь что-то сказать? — Киран фальшиво улыбнулся, нарочито медленно роясь в сумке. — Может, сегодня Табита сможет остаться с тобой? Раз уж вам так весело шептаться. 

   Тишина. Киран не поднимал глаз, он был очень зол. Он делал вид, что ищет что-то в глубине сумки, хотя на самом деле просто не хотел видеть выражение лица Ноа. Не хотел, чтобы тот заметил, как его пальцы слегка дрожат. 

   "Скажи что-нибудь. Скажи, что она ничего не значит. Скажи, что это только я". 

   Киран копошился в сумке дольше, чем нужно, пока в груди распалялось ледяное пламя. 

   Он не смотрел на Ноа. Он продолжал рыться в сумке, хотя уже давно перебрал все ее содержимое. Его пальцы сжимали и разжимали складки ткани, будто пытаясь ухватиться за что-то, что могло бы оправдать эту ярость, этот ком горячего свинца, застрявший у него в груди. Ноа стоял рядом, и его присутствие теперь было невыносимым. В его голосе была та самая терпеливая усталость, которая всегда сводила Кирана с ума. 

   Он резко захлопнул сумку и поднял глаза. 
   — А как, по-твоему, я должен реагировать? — его голос звучал ледяно, но внутри все горело. — С улыбкой смотреть, как ты кокетничаешь с ней? Как ты шепчешься, как смеешься? Как будто между вами есть что-то, чего я не знаю? 

   Киран, наконец, поднялся, и одним резким движением зарылся пятерней в свои волосы, откидывая их назад, чтобы не мешались на глазах.
   — Я все видел и ничего не преувеличиваю, — Киран намеренно приблизился, чтобы Ноа почувствовал его рост, его силу. — Потому что мне все равно. Целуйся с ней, говори с ней, смейся — мне плевать. 

   Ложь. Горячая, ядовитая ложь, которая обжигала ему губы. Он чувствовал, будто Ноа должен принадлежать только ему, но он не сказал этого. Вместо этого он усмехнулся, холодно, презрительно. 
   — Ты слишком много о себе думаешь. Твои отношения ни с кем меня не касаются.

    Ноа смотрел на него, и в его глазах было что-то тяжелое, почти разочарованное, а Киран отвернулся. 

   Еще одна ложь. Он был полон ярости, полон ревности, полон этой невыносимой боли, которая разрывала его изнутри каждый раз, когда Ноа смотрел не на него, но он не признается. Никогда. Потому что если Ноа узнает, как сильно он его хочет, как сильно боится его потерять — это будет слабость, а Киран не мог позволить себе слабости. Даже ради него. Особенно ради него. 

   Он резко достал полотенце и показательно сделал вид, что собирается пойти в душ вместе с остальными, чтобы не задерживаться и не дожидаться, пока все уйдут, чтобы оставить их с Ноа вдвоем.

   В глубине души он ждал того, что Ноа остановит его, но внешне показывал только свое агрессивное настроение.

Подпись автора

Яд кипел в жилах, огонь горел в груди. Они стояли в раздевалке, и между ними висела тишина — тяжелая, как свинцовые тучи перед грозой. Киран смотрел на Ноа, и его взгляд был острым, как лезвие, но за этой злобой скрывалось нечто большее. Нечто, что разъедало его изнутри, как кислота, медленно прожигающая душу. 

   Он любил его. Боже, как он любил его. Но эта любовь не была светлой, не была чистой — она была как дикий лесной пожар, пожирающий все на своем пути. Она оставляла после себя только пепел и выжженную землю.

   Киран не умел любить иначе. Он не знал, как отдавать сердце по частям, не знал, как делить Ноа с миром. Для него любовь была владением, тотальным и безраздельным. Каждый взгляд, брошенный Ноа в сторону другого, каждый смех, в котором не было его участия, каждый мимолетный жест — все это оставляло на его душе кровавые царапины. Он ревновал. Не просто так, не по-детски — а так, будто от этого зависела его жизнь. 

   Потому что так оно и было — если Ноа уйдет — он умрет. Не буквально, конечно. Но что-то внутри него разобьется настолько, что уже никогда не склеится, и именно поэтому он злился. Злился на Ноа за то, что тот не понимал. Злился на себя за то, что не мог объяснить. Злился на этот мир за то, что он вообще существует вне их двоих. 
   — Ты даже не пытаешься понять меня, — прошипел Киран, и его голос звучал хрипло, будто он с трудом пропускал через себя воздух. Он слушал, что Ноа обвинял его, что пытался успокоить, но он не понимал самого главного — истинную причину такого поведения. Страх потерять его.

   Ноа смотрел на него, и в его глазах читалась усталость. Киран стиснул зубы, он хотел закричать. Хотел схватить Ноа за плечи и трясти, пока тот не осознает, что значит быть его. Вместо этого он лишь сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. 
   — Мне все равно, что ты там делаешь и с кем, — солгал он. — В конце концов, кто я такой для тебя?

  Ноа вздохнул. Ему не нравилась эта разборка, она была для него такой внезапной, как гром среди ясного неба. Все ведь было хорошо… нет, все было идеально! И теперь Кирана словно подменили.

  Хантли не мог запретить ему общаться с другими и не смотреть больше ни на кого — это было глупо. Ноа сказал ему об этом почти прямо, из-за чего Кирану стало не по себе. Он отвернулся, потому что Ноа был прав. Он врал.  Он врал себе, врал Ноа, врал всем вокруг, будто это могло как-то уменьшить боль, но она не уходила. Она грызла его изнутри, как голодный зверь, оставленный без еды. Он любил Ноа так сильно, что это стало болезнью, и он не знал, как это вылечить, не знал, хотел ли вылечить. Потому что даже эта боль была лучше, чем прежняя пустота внутри него. Раньше он никогда не любил… а теперь не знал, как быть с этим сильным чувством, как бороться с ним…

   Его мучала мысль о том, что однажды Ноа посмотрит на него и поймет, что Киран Хантли не умеет любить, и уж точно не так, как надо. Некая грань между любовью и безумием — вовсе не нечто чистое и прекрасное.

   Ноа начал говорить с Хантли грубо, а тот, кажется, будто этого и ждал, потому что понимал язык насилия больше, чем любой другой.

   Киран резко повернулся, глаза горят, как раскаленные угли. 
   — Да делай ты что хочешь! — прошипел он, но голос дрогнул, выдавая ярость. — Мне плевать, слышишь меня?

   Ноа закатил глаза. Он терял всякое терпение достучаться до упрямого друга. Он повторял, что просто разговаривал с Табитой, да, это было так, но что Кирану было делать с воспоминаниями о прошлом, таком болезненном и неприятном?
   — Просто? — Киран резко засмеялся, звук получился резким, как удар ножа в тело. — Когда-то ты просто целовался с ней. А теперь?

   Киран все знал про них. Он помнил все слишком хорошо. Ноа в ответ нахмурился — он считал эту всю разборку конкретным бредом.
   — Она тебе нравилась, — Киран бросил слова, как плевок. — Ты сам говорил. Нравится до сих пор?
   Ноа сжал челюсть и терпение лопнуло.

  — Я ни в коем случае не заставляю тебя делать то, что ты не хочешь, — Киран язвительно ухмыльнулся. — Ты свободный человек, помнишь?
   Но голос его был отравлен, пропитан желчью. Он не просто так из раза в раз повторял, что Спенсер свободен, понимая, что акцентируя на этом причиняет ему боль. Будто все, что между ними было — неважно. Просто игра. Приятная до дрожи, сладкая, как подслащенный яд, но игра.

   Ноа назвал Кирана кретином, а тот отшатнулся, будто его ударили. Тогда что-то в Киране сорвалось. Он больше не слушал тихие слова друга, он попросту уже не мог слышать, потому что ярость заполонила его тело.

   Он резко отшвырнул спортивную сумку — она с грохотом ударилась о скамью. Два шага — и он уже перед Ноа. Резкий толчок в грудь — и спина Ноа ударяется о шкафчики. Киран прижимает его шею локтем к металлу, не сильно, но решительно, чтобы удержать. Одна рука у его шеи, вторая — ладонью вжимается в холодный металл шкафчика около головы. Глаза — в глаза. Дыхание — на губы. 
   — Ты так прав, — Киран говорит низко, хрипло, и в голосе — буря. — Я кретин. Потому что знаю, что ты можешь найти кого-то лучше. Кого-то... нормального. — Ноа не отводит взгляд, а Киран продолжает говорить, не слушая. — Но если ты думаешь, что я буду терпеть все молча... — он прижимается ближе, чувствуя, как Ноа дышит. — Ты ошибаешься.

   Между ними — натянутая струна. Гнев. Ревность. И что-то еще... Что-то, что заставляет Кирана ослабить хватку. Локтем он давит на шею все меньше и меньше, будто от одного взгляда Ноа он теряет всю свою силу. Киран закрывает глаза, потому что знает — он правда ведет себя как кретин. Но даже такие, как он могут любить. Слишком сильно. Слишком больно.

   Внутри — пламя и сталь. Киран прижимал Ноа к шкафчику, и между их телами не осталось воздуха — только жар, только напряжение, только бешено колотящиеся сердца. С одной стороны — холодный металл, впивающийся в спину Ноа, с другой — обнаженный торс Кирана, его кожа, горячая от ярости, будто у зверя.

   Он смотрел в глаза Ноа, неотрывно, словно пытался прожечь их взглядом. В них отражалось все: и безумная любовь, и ревность, острая, как нож, и страх — страх потерять, страх оказаться ненужным. Киран знал, что он не достоин Ноа. Знать — не значило смириться. 

   Его пальцы на металле шкафчика рядом с головой Ноа оставляли на нем следы горячих ладоней. Он дышал тяжело, прерывисто, будто только что пробежал десять кругов по полю. В груди — тоска, глухая и всепоглощающая, как пустота после шторма. Он хотел, чтобы Ноа понял его чувства. Понял, что для Кирана он — весь мир. Понял, что без него этот мир превратится в пепел.

   Но как объяснить то, что не укладывается в слова? Как заставить его увидеть эту боль, эту безумную, всепоглощающую потребность быть единственным? 

   Из душевых доносились голоса, смех, шум воды. Кто-то звал Ноа, но тот не отвечал. Они застыли в этом моменте, в этом пространстве между гневом и нежностью, где одно невозможно отделить от другого. Киран чувствовал грудью, как Ноа дышит. Чувствовал, как его собственное сердце рвется наружу. 

   Он хотел прижать его еще крепче, хотел закричать, хотел упасть на колени и признаться, что без него — он ничто. Но вместо этого он лишь стиснул зубы, чувствуя, как ревность и любовь сплетаются в один ядовитый клубок, разрывающий его изнутри.

   Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что не мог любить иначе. За то, что его любовь была как пламя — согревая, она обжигала. И он знал: однажды Ноа устанет от ожогов. Но пока он был здесь, пока его глаза смотрели прямо в душу Кирана, пока его тело не отталкивало его, пока он терпел. И в этом была и надежда, и отчаяние. Потому что даже если Ноа простит его сегодня — завтра Киран снова сорвется. Снова прижмет его к стене, снова будет смотреть в эти глаза с немым вопросом: 

   "Ты все еще мой?" 

   И бояться услышать ответ.

   Все внутри Кирана кричало. Он стоял так близко, что чувствовал тепло дыхания Ноа на своих губах. В глазах — буря, в груди — тяжелый камень. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту неспособность просто отпустить, просто принять, что Ноа — не его собственность. Но разум и сердце вели войну, и сердце побеждало сокрушительно, жестоко, оставляя после себя только пепел и кровь. 

   И тогда — почти неосознанно — он наклонился. Губы коснулись губ Ноа легче, чем дуновение ветра. Коротко, как вспышка. Даже не поцелуй — просто дрожь, просто миг, когда их дыхание смешалось, и мир сузился до этой точки соприкосновения, а потом Киран отстранился. Рука его медленно соскользнула по холодному металлу шкафчика, словно он терял опору. Он опустил взгляд в пол, не в силах встретиться с глазами Ноа снова. В горле стоял ком, а в голове — туман, густой и тяжелый. 

   И тогда он сказал. Тихо. Так тихо, будто боялся, что даже воздух не должен услышать: 
   — Ты заслуживаешь кого-то лучше, чем я.

   И тут же возненавидел себя за эти слова, за эту слабость, за то, что не смог сдержаться, не смог скрыть эту гниющую рану в душе — страх, что он недостаточно хорош. Он хотел быть для Ноа всем, а вместо этого — стал его болью. И хуже всего было то, что даже сейчас, даже после этого признания, он не мог заставить себя уйти, потому что если Ноа скажет, что согласен...  Если он подтвердит, что Киран — это ошибка... Это разобьет его, но оставит жить — и в этом была самая страшная пытка.

Подпись автора

Ноа говорил что-то мягкое, терпеливое, но слова его разбивались о каменную стену ярости Кирана, как волны о скалы. 

"Ты сам себя послушай…"

Но Киран не слышал. Вернее — слышал, но сквозь густой туман своей боли, своего бешенства, которое клокотало в нем, как лава в жерле вулкана. Он видел перед собой не Ноа — не того мальчика, который целовал его под оливами, не того, чьи пальцы так бережно разламывали инжир. Он видел призраков — всех, кто мог отнять у него это счастье. Табиту с ее улыбкой. Однокурсниц, которые слишком часто смотрели на Ноа. Весь этот проклятый мир, который не позволял ему просто любить открыто, без страха, без этой вечной войны с самим собой.   

Голос Ноа был низким, хриплым, будто кто-то сжимал ему горло. Он не понимал и не хотел понимать грубости Кирана, словно тот говорил на чужом ему языке и с другой планеты.

Хантли шагнул вперед, и его тело напряглось, как у зверя перед прыжком. Глаза горели, руки сжимались в кулаки — не для удара, нет, просто потому, что иначе они дрожали. Он не хотел слышать оправданий. Не хотел, чтобы Ноа видел его вот таким — слабым, неуправляемым, жалким в своей ревности. Но больше всего он ненавидел себя за то, что не мог остановиться. За то, что каждый раз, когда Ноа протягивал руку, он кусал ее. За то, что его любовь была как пожар — сжигала все на своем пути, даже то, что пыталась просто согреть. 

Он стоял, спиной к Ноа, чувствуя, как его собственное дыхание рвет грудь на части от всех убедительных, до боли правдивых, слов Ноа.

Киран знал — что бы Ноа ни сказал сейчас... Это не поможет. Потому что огонь внутри Кирана нельзя было потушить словами — ему нужно было сгореть дотла. И только тогда, возможно, останется что-то чистое, что-то, достойное любви. Но пока — было только пламя, только боль, только этот крик души, который никто не услышит.

Киран проигнорировал слова Ноа о том, что тот много раз подтверждал свою любовь не словами, а действиями — потому что ему стало стыдно. Он затеял эту разборку на пустом месте, не совладав с эмоциями, а теперь не мог пойти назад.

Хантли не понимал любовь, он с самого рождения был ее лишен. Именно поэтому слова о любви сейчас вызвали у него бурю болезненных воспоминаний — теней из прошлого.

Воспоминание нахлынуло внезапно, как удар в темноте, и Киран отшатнулся на несколько шагов назад после слова "люблю". Последний вечер перед отъездом в Италию. Грязные стены их лондонской квартиры, пропахшие дешевым табаком и перегаром. Скрип двери, от которого Киран вздрогнул, даже не осознавая почему — тело помнило лучше разума. 

Отец. 

Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и холодными глазами, в которых не было ничего человеческого. Он шагнул внутрь, и сразу стало тесно — будто воздух сгустился, превратившись в свинец. Киран сидел за столом, сжимая в руках билет на поезд, но даже не успел что-то сказать:
"Где деньги?" 

Голос, как скрежет металла. 

Киран молчал, потому что знал — он взял отцовские деньги, чтобы купить себе одежду перед поездкой в Италию, чтобы не было стыдно в старом шмотье перед Ноа и его приличной семьей.

Отец ударил его по затылку, чтобы мир на секунду поплыл перед глазами. 

"Слабак. Ни на что не годишься." 

Потом был скандал. Крики. Угрозы. Отец швырнул его собранную сумку в стену, и вещи рассыпались по полу — книга, подаренная Ноа, ручка, несколько монет, новая одежда. Киран стоял, сжав зубы, чувствуя, как ярость пульсирует в висках, но не двигался. Не отвечал. Он научился этому — превращаться в камень, в тень, в ничто. 

Потом отец схватил его за плечо: "Ты идешь со мной. Дело есть." 

И Киран пошел, даже после всего, что отец устроил, потому что иначе было нельзя. 

Ночь в гетто. Темные переулки, чужие лица, грязные сделки. Отец говорил, смеялся с кем-то, а он стоял рядом, как собака на цепи, и думал только об одном: "Скоро Италия. Скоро солнце. Скоро Ноа." 

Но даже тогда, лежа на траве под итальянским небом, он чувствовал следы тех дней — как синяки на душе, которые не заживали. Отец научил его одному — злости. И теперь, когда что-то шло не так, Киран не умел реагировать иначе. 

Он сжал кулаки, чувствуя, как память обжигает изнутри. 

Ноа где-то рядом, но он не видел его — только тесные стены той квартиры, только насмешку в глазах отца. 

"Слабак." 

И он ненавидел себя за то, что где-то глубоко внутри... Все еще верил в это. Он сам позволил их любви стать разрушительной.

Локоть, прижимающий Ноа к шкафчику, дрогнул и опустился. Киран почувствовал, как что-то внутри него сжимается — не слабость, нет. Слабость — это когда сдаешься. А он просто... не мог. Не мог причинить Ноа боль по-настоящему, даже если вся его натура кричала о мести, о собственничестве, о том, чтобы встряхнуть его и заставить понять. 

"Слабак", — прозвучало бы в голове голосом отца, едким и презрительным. 

Но это была не слабость — это была любовь. Странная, искореженная, как кривое деревце, выросшее среди бетона и битого стекла. Любовь, которая не умела выражаться правильно, которая душила и жгла, но при этом была единственным, что связывало его с этим миром. Потому что Ноа был его миром. Единственным светом в кромешной тьме. И даже мысль о том, что этот свет может погаснуть, заставляла сердце сжиматься так сильно, что Киран едва дышал. 

Ноа отдышался, его глаза — такие ясные, такие честные — смотрели прямо в душу Кирана.

"Я просто хочу быть с тобой."

И Кирану стало стыдно. 

Он зажмурился, резко провел рукой по лицу, сжал переносицу пальцами, будто пытаясь выдавить из себя эту боль, эту ярость, всю эту черную дыру, которая пожирала его изнутри. Он согнулся пополам, как будто его ударили в живот, и выдохнул — долго, дрожаще.

Его нервировало все: и то, как Ноа смотрел на него сейчас — с жалостью? С разочарованием? — и то, что он сам только что сделал. Он причинил боль тому, кого любил больше всего, потому что не умел любить иначе. Потому что его любовь была как шипы — даже когда тянешься к цветку, все равно ранишь. 

Он хотел зарычать, хотел извиниться, хотел схватить Ноа и прижать к себе так сильно, чтобы тот наконец почувствовал, что значит быть для Кирана всем. Но вместо этого он просто стоял, сжав кулаки, и чувствовал, как по его щеке скатывается предательская слеза. 

Он быстро смахнул ее, хотя больше было похоже, что он ткнул костяшкой пальца себе в лицо. 
— Черт... — прошипел он, но не закончил, потому что слов не было. Была только эта всепоглощающая, ужасающая правда: 
Он боялся потерять Ноа. 

И именно поэтому — терял его прямо сейчас, пока сам бился в клетке собственной ярости.

Губы Кирана дрогнули, прежде чем выговорить слова, которые он так яростно прятал в глубине души: 
— Ты — единственное, что пока держит меня, — голос сорвался на хрип, будто эти слова разорвали ему горло изнутри. — И то... "пока" — ключевое слово.

Он нервно провел рукой по волосам, сжимая пряди так сильно, что кожа на лбу натянулась. Он чувствовал, как самообладание ускользает сквозь пальцы, как песок. Каждый раз — все быстрее. Каждый раз — все больнее. 
— Мне... очень жаль, — он выдавил это сквозь зубы, не поднимая глаз. — Очень.

Но что толку? Сожаления не выжгут из него ту ярость, что въелась в кости. Не вырвут корни отцовского гнева, что пророс сквозь всю его душу. 

Он сделал несколько шагов по раздевалке, кроссовки глухо отдавались по каменному полу. Остановился. Повернулся. Ноа еще стоял у шкафчика, лицо в тенях, но Киран чувствовал его взгляд. 
— Я боюсь потерять тебя. 

Признание повисло в воздухе, тяжелое, как дым после пожара. Оно звучало как зависимость, потому что так и было. Киран зависел от Ноа. От его голоса, от его улыбки, от этих редких моментов, когда мир переставал давить. Без него — он снова станет тем самым мальчишкой из гетто, который знает только два языка: ярость и боль. 

Он ждал ответа. И боялся его. Потому что если Ноа отвернется сейчас...  Киран не знал, что сделает, но знал, что это будет концом. Его концом. А ведь все могло закончиться так скоро…

Воспоминание ударило резко, как нож между ребер — Италия, солнце, и слова Ноа, сказанные так легко, будто это была просто очередная деталь их лета: 
"Мои родители хотят удочерить Вирджинию." 

Киран тогда сжал кулаки так, что стало больно ладони. Теперь, в раздевалке, он выдохнул это, как приговор:
— А ведь Вирджиния скоро станет Спенсер. 

Голос был ровным, но в каждом слоге — осколки битого стекла. Он ненавидел ее. Ненавидел за то, что она — девочка, слабая, беззащитная, та, кого все жалеют. Ненавидел за то, как Ноа улыбался ей, как поправлял ей волосы. Но больше всего он ненавидел то, что она получит то, чего у него никогда не будет — нормальной семьи и Ноа. 
— Я буду отдаляться, — сказал Киран, глядя куда-то в стену за Ноа. — Если вы с ней будете сближаться.

Потому что это было неизбежно. Из уст Кирана это звучало как ультиматум — так оно и было. Он не стал скрывать своих намерений. Он вспомнил о Вирджинии так не кстати и так вовремя одновременно, что на секунду между ними повисла тишина.

Он — грязь из маггловского гетто, с криминальной кровью в жилах. Они — свет, доброта, этот проклятый "порядочный мир", в котором даже Вирджиния, его собственная сестра, станет лучше него. 
— А она... впишется у вас. Или уже? 

"В отличие от меня."

Он не сказал этого вслух, но Ноа, конечно, понял. Всегда понимал. И в этом была самая страшная мука — он знал, что Киран ревнует. Знал, что тот ненавидит. И все равно — продолжал любить его. Как безумец. Или?..

Вирджиния стала для Кирана невыносимой после той новости, но Киран долго держал это в себе... больше не держит, нет смысла в скованной тишине - пусть лучше резкая правда выколет им обоим глаза.

Подпись автора

Раздевалка внезапно стала тесной. Воздух загустел, будто пропитался свинцовой тяжестью невысказанных слов. Киран стоял, сжимая избитые кулаки с ссадинами на костяшках, когда Ноа осторожно предложил сходить им вместе когда-нибудь к психотерапевту.

Щелчок. В сознании Кирана резко включился голос отца — хриплый, пропитанный виски и презрением:
"К кому? К психотерапевту? Как баба? Да ты еще хуже, чем я думал, тряпка."

Киран фыркнул, но это был не просто звук — это был целый взрыв.
— Я что, больной какой-то по-твоему? — его голос прозвучал резко, но под этой грубостью дрожала детская обида.

Он видел перед собой не Ноа, а Дрейвена Хантли: его перекошенное от злости лицо, желтые от постоянного курения и наркоты зубы в оскале, глубокий шрам на скуле — "боевое крещение" от ножа конкурента, всегда чуть дрожащие руки — то ли от алкоголизма, то ли от вечной ярости.

Отец. Человек, который научил его, что слезы — для слабаков, что боль нужно глушить драками, что психологи — для "сопливых мажоров". И теперь, даже когда Дрейвена не было рядом, его тень неумолимо нависала над каждым решением Кирана.

А Ноа не считал его больным, он просто хотел как лучше. Он был адекватным человеком, из нормальной любящей семьи, но Киран был с ним на разных полюсах.
— Для чего нам идти к какому-то там мозгоправу? — Киран резко перебил, делая шаг вперед. — Я по-твоему недостаточно мужественный? Слишком слабый? Это ты хочешь сказать?

Его дыхание участилось. Где-то в глубине души он понимал — Ноа прав. Но как признать это, если вся его жизнь была сплошной маской мужественности, надетой в семь лет после первого отцовского удара?

Дрейвен Хантли не воспитывал сына — он ломал его. В десять лет заставил "держать удар" и бил по лицу до тех пор, пока Киран не перестал плакать — он просто отключился. В тринадцать впервые взял с собой на "дело" — кража со взломом. В пятнадцать подарил нож: "Настоящий мужик всегда должен уметь постоять за себя"

И теперь... психотерапевт? Киран сглотнул ком в горле.
— Мой отец бы сказал... — он начал и сразу замолчал. Пальцы сами собой потянулись к шраму на брови — подарку от Дрейвена за "неправильный" ответ. — Он бы назвал меня слюнтяем за даже мысль об этом, — прошептал Киран.

Ноа протянул руку, но Киран отпрянул, как от огня. В этом жесте было слишком много боли, слишком много стыда, слишком много Дрейвена, который навсегда поселился в его голове. И самое страшное — Киран ненавидел отца, но продолжал жить по его правилам. Даже сейчас, даже с Ноа, даже когда весь мир предлагал ему выбрать другой путь.

Киран фыркнул, когда Ноа попросил его не вспоминать о Вирджинии, как будто это было так просто. Как будто он мог просто стереть ее из своих мыслей, из своей боли, но она уже была там — в каждом его нерве, в каждой капле крови, отравляя его своим существованием. 

Вирджиния. Его дорогая сестра. Та самая девочка, которая теперь носила фамилию Спенсер, как будто всю жизнь принадлежала этому миру — чистому, светлому, правильному. 
А он? Он оставался Хантли: грязным, сломанным, ненужным, потерянным и брошенным ребенком, который был вынужден жить в тени тирана отца. 

Но Киран ненавидел ее, а не отца. Ненавидел за то, как легко она вписалась в жизнь Спенсеров, хотя сама Хантли. За то, как Ноа улыбался ей, поправлял ей волосы. За то, что она никогда не знала, каково это — дрожать от голода в пустой квартире, ждать, когда отец вернется пьяным, прятать синяки под рукавами, или обрабатывать дешевым спиртом рассеченную бровь, когда он льется прямо в глаза. 

Она была хорошей, а он — нет. И это несправедливо. 

Ноа говорил, что ему нет никого ближе, чем Киран… И Киран опустил взгляд. Его локоть, прижимавший Ноа к шкафчику, медленно ослаб. Он отпустил. Не потому что поверил, а потому что не мог больше держаться. 

Он отошел на несколько шагов, и вдруг почувствовал, как что-то внутри него трещит — медленно, необратимо, как лед под ногами в последний момент перед падением. Его душа чернела. Не от злости, не от ненависти, а от зависти, от страха, от осознания, что он никогда не будет таким, как Вирджиния. Никогда не станет Спенсер, никогда не будет достаточно хорошим. Он стоял, сжав кулаки, глядя в пол. Никакая физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. 

Да, он был сломан, даже сейчас, с Ноа, и даже когда тот говорил, что любит его. Потому что любовь — это не магия, которая стирает прошлое, не простое заклинание, которое лечит раны — она просто есть. А он... Он все еще тот самый мальчишка из гетто. Все еще сын Дрейвена Хантли. И сам все еще Хантли. И никакое удочерение, никакие Спенсеры, никакой Ноа не смогут это изменить. 

Он глубоко вдохнул, но не обернулся, не посмел. Потому что если Ноа увидит его глаза сейчас... Он узнает все. Узнает, что Киран — не просто хулиган, не просто ревнивый парень, а пустота, которая боится, что однажды ее единственный свет поймет: она заслуживает кого-то лучше. И уйдет. Как и все уходят.

Губы Кирана дрогнули, прежде чем слова сорвались наружу — тихие, хриплые, будто вырванные из самой глубины души, где пряталось все, чего он так боялся: 
— Я боюсь потерять тебя, Ноа, — это было признание в тени страха. Он не смотрел на него — не мог. Вместо этого его взгляд уставился куда-то в пол, в трещину между плитками, будто там был ответ на все его муки. — Мне кажется, я потеряю тебя.

Слова жгли горло, как кислота. Признание делало его уязвимым, а слабость для Кирана была хуже смерти. 

"Не будь тряпкой", — звучал в голове голос Дрейвена, грубый, как наждак. "Настоящий мужик не ноет. Настоящий мужик всегда бьет первым." 

И Киран бил. Всегда. Словами, кулаками, колючим сарказмом. Но с Ноа все было иначе. С ним Киран мог быть собой — тем, кого даже сам признавал: мягким, когда Ноа гладил его по волосам, а он, стиснув зубы, позволял этому моменту растянуться на как можно дольше. Нежным, когда их губы встречались в темноте, и мир на секунду переставал давить. Безумно любящим, так, что земля уходила из-под ног, оставляя только Ноа — его дыхание, его тепло, его "я с тобой". 
Но сейчас…

Киран провел большим пальцем под носом, резко шмыгнул — жест, привычный перед дракой, перед тем, как броситься в бой. Но драться было не с кем — только с самим собой. Он разочарованно хрипло рассмеялся, звук получился горьким, как полынь. 

Киран сжал кулаки, почувствовав, как кровь приливает к вискам после сказанного Ноа. 
— Я никогда до тебя не любил, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — И не знаю, как это — проявлять любовь правильно.

Пауза. Тишина, в которой слышно, как падают капли воды с душевых кранов. 
— Не любил я. И не любили меня.

И тогда он замолчал, словно только что признался в самом страшном грехе, потому что для Кирана это и было правдой — он не умел любить, не умел быть любимым. Его учили драться, ненавидеть, выживать, но не любить. И теперь, когда он наконец почувствовал это — эту всепоглощающую, безумную, болезненную любовь к Ноа — он ломался. Потому что любовь — это не про кулаки, не про злость, не про "я убью за тебя", а про "я боюсь тебя потерять", про "останься", про "я не знаю, как это делать, но я попробую". Но Киран не знал, как пробовать, поэтому он просто стоял, сгорбившись, и чувствовал, как его щеки горят.
— Черт... — прошипел он, но не закончил, потому что дальше были бы слова, которые он не мог сказать — слова вроде "помоги" или "не уходи", или "я не справлюсь без тебя". Вместо этого он просто стоял, сжав кулаки, и чувствовал, как его сердце разрывается на части, потому что он любил так сильно, что это убивало.

Киран сделал шаг вперед — не рывком, не с привычной резкостью, а медленно, почти неуверенно. Рука его дрогнула, словно собираясь подняться, чтобы коснуться щеки Ноа, провести по ней пальцами, может быть, даже поцеловать его прямо здесь, несмотря на риск, несмотря на все страхи… Но мир никогда не давал им такой роскоши. Из душевых вышел вратарь — крупный, краснолицый от пара, с полотенцем на бедрах, и Киран замер на полпути. 

Он не отпрянул, не сделал вид, что просто проходил мимо. Нет. Он остановился, и его взгляд впился в Ноа с такой силой, что, казалось, мог бы прожечь дыру в реальности. В этом взгляде было все: 
"Мы всегда будем вот так обрываться на полуслове." 

— Вы че, в душ не идете? — хрипло спросил вратарь, вытирая шею полотенцем. 
Киран медленно повернул голову, и его лицо — только что почти открытое, почти уязвимое — вдруг исказилось в привычной наглой усмешке, словно его подменили. 
— Ща пойдем, — бросил он, голос нарочито грубым, натянуто веселым. — Решили вам, педикам, не мешать. 

Раздевалка взорвалась гоготом. Это было абсурдно. Он только что назвал их самих так, назвал себя, Ноа "так". Киран словно плюнул в лицо самому себе, своим чувствам, всему, что для него действительно значило что-то, но это сработало. Ребята загоготали, кто-то шутливо швырнул в него мокрым полотенцем, а он поймал и швырнул его с силой в ответ.

Киран не смотрел на Ноа. Не мог теперь смотреть. Вместо этого он кивнул в сторону душевых незаметно не для кого — мол, иди за мной, как обычно — и направился туда первым, плечи напряжены, спина прямая, будто он нес на себе невидимый груз.   

Вода была ледяной. Киран даже не попытался сделать ее теплее — просто встал под поток, позволив каплям бить по лицу, по плечам, по сведенным мышцам спины. Он чувствовал, как слова, которые он только что сказал, въедаются в кожу, как яд: 
"Педикам." 
Он назвал их так.
И самое ужасное? Это помогло. Потому что теперь никто не заподозрит, не догадается, не увидит, как его руки дрожат, когда он касается Ноа. Киран стиснул зубы, вдавил ладони в глаза, пока перед ними не поплыли красные пятна. 

"Какой же я мудак." Мысль билась в голове, как пойманная птица. "Я все порчу." 

Всегда. Каждый раз. 

Он, может, хотел быть нежным, хотел сказать Ноа "прости", хотел, чтобы тот понял, что это — просто маска, просто способ выжить, просто... Но как объяснить, что даже маска ранит? Как объяснить, что он ненавидит себя за каждую такую фразу, за каждый такой момент, когда ему приходится притворяться, что Ноа для него — никто? 

Вода лилась по его телу, смывая пену, пот, но не чувство вины — оно оставалось глубоко внутри. Там, где когда-то был просто мальчишка, а теперь — только колючки, ярость и эта проклятая любовь, которая не знала, как выразить себя иначе. 

Киран наклонился, уперся лбом в холодную кафельную стену и впервые за долгое время... Позволил себе тихо, протяжно взвыть — не от боли, — от стыда. Разрушитель собственного счастья. 

Вода была ледяной, но Киран почти не чувствовал ее. Его тело онемело от внутреннего удара — осознания, которое билось в висках, как набат: Он сам уничтожает все, что для него важно. Каждый грубый смешок, каждая колкая фраза, каждый раз, когда он отталкивал Ноа, чтобы проверить — вернется ли он обратно? И Ноа возвращался всегда, но Киран знал — однажды чаша терпения переполнится. 

Он представлял этот момент с пугающей четкостью: Ноа устанет, развернется, уйдет. А Киран останется стоять здесь, с ободранными кулаками и пустотой в груди, которую уже ничем не заполнить. 

А Вирджиния… Ее образ всплыл перед глазами — чистая, аккуратная, правильная. Она не кричит, не дерется, не называет людей "педиками" в попытке скрыть собственную боль. Она просто... ждет. Ждет, когда Киран окончательно облажается, и когда Ноа поймет, что есть варианты лучше него. Ждет своего часа, и Киран, как заведенный, дает ей этот шанс — снова и снова. 

Холодные капли стекали по спине, а Хантли мечтал кричать на весь мир о своей любви. Мечтал схватить Ноа за руку и пройтись по коридорам Хогвартса, не скрываясь. Мечтал сказать отцу в лицо: "Да, я люблю парня. И он — лучше всего, что было в моей жалкой жизни." 

Но вместо этого он прятался, потому что прекрасно знал, что скажет Дрейвен Хантли: 
"Пидор? В моем роду? Да я тебя сам лично придушу, мразь."

И это не было бы пустой угрозой. Киран видел, как отец ломал пальцы тем, кто "неправильно" смотрел, слышал, как он плевался при виде однополых пар. Знал, что для Дрейвена такой сын — позор хуже смерти. 

Но Киран так любил Ноа… Любил так, что иногда ему не хватало воздуха, и так, что готов был сжечь себя заживо, лишь бы тот не пострадал. И в этом был страшный парадокс — самой большой угрозой для их отношений был сам Киран. Его страх, гнев, неумение любить без разрушения. 

Он провел руками по лицу, смывая воду — и воображаемые слезы. 
"Я тебя потеряю", — подсказывал внутренний голос. 

Где-то за стеной слышались голоса команды, смех, шлепки мокрых полотенец. Скоро придет Ноа? Киран не знал, как встретить его. Извиниться? Снова надеть маску? Притянуть к себе и зарыться лицом в его шею, как в последнее убежище? 

Он закрыл глаза. Вода продолжала литься, а сердце — разрываться на части. Потому что он понимал самое ужасное: даже любя, он причинял боль. 

И однажды... Этого будет достаточно, чтобы Ноа устал. 

И когда тот день настанет — Киран останется в одиночестве. 

Как и заслуживает.

Подпись автора