Джоанна Браун была девушкой, которую замечали. Даже в толпе, даже без усилий — просто входила в комнату, и воздух менялся. Темные густые волосы, будто сотканные из воронова крыла, огромные голубые глаза с длинными, будто нарисованными ресницами, высокие скулы, сочные губы, роскошная фигура: длинные ноги, тонкая талия, грудь, на которую мужчины смотрели с таким же трепетом, как на золото.

Но главное было не это. Главное — умение знать цену себе. И умение преподносить себя.
— Ты очень красива, Джо. Очень. Тебе нужно найти парня, который бы смог дать тебе все, и не разменивайся на меньшее, — это была мантра ее матери, красивая, но уставшая женщина, у которой когда-то все не получилось. И Джоанна выучила этот урок. Не романом, не сердцем, а умом. Она училась красиво молчать, когда нужно, и говорить — когда выгодно. Не кокетничала наобум, не тратила улыбки просто так. Она была охотницей, которая не шумит в кустах, и не промахивается.

Пол Фарли был ее удачей. Красавец, аврор, молодой, высокая должность и приличное имя в Министерстве. Его быстро нарекли успешным: он ловил оборотней, расследовал темные дела, и — что особенно подкупало — при этом оставался честным. Прямым, как дубовая палочка. Джоанна сразу поняла: он будет идеален для нее. Он красивый, мужественный, за ним будущее, и главное — он верит в любовь.

Она встречалась с ним долго. На людях — безупречна. Всегда немного ближе к нему, чем требуется, всегда чуть мягче, чуть ласковее. Она никогда не говорила ему прямо, что хочет брака, но ее глаза, ее присутствие, ее тепло — все это молча кричало: "Ты — мой рыцарь". Он влюбился быстро. Совсем бесповоротно, как мальчишка.

А что она? Она умела улыбаться ему так, будто ее сердце бьется только для него. Но наедине с собой Джоанна смотрела в зеркало и думала: он удобен. Она не была жестокой, не играла ради удовольствия. Но любить — не умела. Любовь в ее жизни была предметом роскоши, которую нельзя позволить себе, если хочешь жить красиво.

Сама она не работала — не потому что была ленива, а потому что знала: ее работа — быть собой. Быть такой, какой хочет видеть ее мир, и при этом — всегда чуть лучше. Она просыпалась рано, делала качественный уход за собой, собиралась на встречи с подругами, читала "Пророк" за чашкой кофе, готовила для Пола прекрасные ужины, болтала с его друзьями, будто любила их и они были ей интересны. Подруги смотрели на нее с восхищением.
Однажды ее подруга Лилиан сказала:

— Тебе так повезло. Он от тебя без ума.

Джоанна только мягко улыбнулась и кивнула. Она никогда не обсуждала Пола за спиной. Даже в мыслях. Но в глубине души она знала: если завтра появится кто-то лучше — богаче, важнее, красивее, — она наверное уйдет. Без слез, без ссор, без трагедий. Просто так, как закрывают красиво прочитанную книгу.

Джоанна была охотницей нового века. Она не была наивной дурочкой, не была содержанкой. Она была умной, расчетливой девушкой, у которой просто иное оружие — красота. И она умела пользоваться этим так: уверенно, молча, без показного величия.

Она не показывала, что ей нужно все, но вся ее жизнь была выстроена так, чтобы его получить. И Пол, бедный Пол, был просто тем, кто в этот момент оказался достаточно хорош.

И он действительно был хорош. Настолько, что, может быть, с ним она задержится дольше, чем с остальными. Может быть, даже навсегда. Если будет расти, если будет развиваться, если не разочарует. Пока что он ей нравился. А нравиться — это было уже очень много.

Горестная весть пришла вечером, когда Джоанна вернулась домой с ужина у подруг. В камине ее гостиной пылало зеленым пламенем министерское сообщение — Пол Фарли, во время операции на границе был укушен оборотнем. Имя оборотня было засекречено. Пол выжил. Его доставили в больницу Святого Мунго для диагностики и наблюдения: первые трое суток критичны, затем — станет ясно, обращение произошло или нет.

Она прочла это про себя, медленно, словно слова, не произнесенные вслух, могли стать менее настоящими. Потом, молча, села на край дивана. Положила ладони на колени и сидела так долго, не двигаясь, с прямой спиной и холодным взглядом в пространство.

Внутри нее словно что-то сжалось в комок. Не боль, нет. Боль — это когда ты теряешь любимого. А она теряла перспективу. Она теряла будущее, обрисованное золотыми линиями, куда Пол вписывался идеально: муж-аврор, дом в Лондоне, ребенок через три года, статус. Она теряла роль, к которой так тщательно шла.
— Обращение, — тихо повторила она. Слово, от которого мурашки побежали по спине. Оборотень — это клеймо. Это не лечится. Это значит: ни высокой должности, ни семьи, ни уважаемого статуса. Только ночные отсидки под заклятиями, только страх общества, только потери.

В ту ночь Джоанна не пошла в Мунго. Она легла, причесанная, в шелковом халате, и смотрела в потолок. Ее разум уже строил другие пути.
"Это не твоя вина. Ты ничего ему не обещала. Ты не обязана всю жизнь быть рядом с больным человеком. Ты еще молода. Ты достойна большего."

Но за этим голосом, за холодной логикой, словно шаги босиком по мрамору, стоял другой, едва слышный: "Ты ведь не совсем бездушна, Джо. Ты не хотела такого конца. Тебе стыдно."

Она проснулась поздно. Пропустила завтрак, осталась дома, не ответила ни на одно письмо. День прошел в молчании. И только под вечер, будто согнувшись под грузом невидимого выбора, Джоанна надела свое самое простое пальто, собрала волосы в низкий хвост и аппарировала к больнице.

Она не шла быстро. Медленно, мимо пустых коридоров, будто тянула время. Ее каблуки почти не стучали по полу. Она не знала, что скажет. Не знала, сможет ли вообще говорить. Все внутри нее было завернуто в мягкую вату — притупленное, холодное. Но все равно она пришла.

В палате было приглушенно, шторы задернуты, на тумбочке — графин с водой, не тронутый. Пол лежал, полуоткинувшись на подушки, с бинтами на месте укуса. Его лицо было бледным и отрешенным. Он посмотрел на нее, и взгляд его потеплел мгновенно, словно солнце пробилось сквозь облако.

А Джоанна... остановилась у двери. Она не подошла сразу, не бросилась в объятия. Она просто смотрела на него — не на укус, не на бинты, не на осунувшееся лицо, — на него, Пола.
 И вдруг с ужасом поняла, что не хочет. Не хочет смотреть. Не хочет видеть, как он угасает, как жизнь, которой он был, рушится у нее на глазах. Его трагедия была слишком большой, и она не умела вмещать такое.
Но она не была чудовищем. Ее губы дрогнули. Она сделала вдох.
— Привет, Пол, — сказала она почти шепотом, и шагнула внутрь.

Вокруг все пахло больницей. Стерильно, приторно, как пахнет болезненное состояние. Джоанна села на край кровати, чуть отстраненно, сохраняя ту самую идеальную спину — выпрямленную, не сутулую, как будто даже в этом моменте нельзя позволить себе распасться.

Она не смотрела на него. Смотрела в стену. На белую, обшарпанную стену, где даже не было магических картин — палата для "особых случаев". Для тех, кто может обратиться. Рядом зашуршали простыни — Пол приподнялся, хотел что-то сказать. Голос его был хриплым, гортанным.

Джоанна поднялась, взяла графин, налитый кем-то из целителей, и налила воду в стакан. Медленно, почти механически. Протянула ему, стараясь не коснуться пальцами. Он взял стакан, выпил, и поблагодарил ее. Она снова села. На том же краю. Спина прямая.
— Как это случилось? — спросила она, глядя все так же в стену. Голос ее был тихий, ровный.

Пол начал рассказ, но на миг замолчал. Джоанна заметила, как дрожат его пальцы.
— И теперь ты… — прервала рассказ она, но не договорила. Лицо ее помрачнело. Она все еще не говорила это вслух, не принимала, что он — один из них. Оборотень. Существо, которому не дадут повышение, не доверят миссии, которого не будут приглашать на балы Министерства в Рождество.

Джоанна… Она слушала. И чувствовала, как в ней что-то отмирает. Это был уже не ее парень. То есть, он все еще был Пол — те же черты, тот же голос, те же глаза, в которых она когда-то увидела то самое наивное, чистое восхищение ею. Но он больше не был тем, кем был. Он больше не был тем Полом, в котором был смысл.

"Я не могу быть с оборотнем", — подумала Джоанна. 
Эта мысль была как стена: не переступить. Ее не волновало, что когда-то он был героем, что он все еще был добрым, что он боролся.


Оборотни — это грязь на ботинках общества. Их терпят, но не признают. Она не хотела быть женой изгоя. Не хотела каждый вечер вздрагивать от его дыхания рядом вблизи полнолуния, не хотела неловких пауз в разговорах с подругами, не хотела взглядов, которые теперь обязательно будут. Сочувствие, жалость или — хуже — презрение.

"Я достойна большего", — шептала мысль.
И вместе с ней — другой голос: "Ты ужасна. Как ты можешь думать так? Он любит тебя. Он страдает. Он нуждается в тебе."

Когда-то она сказала, что хочет, чтобы он был сильным, надежным, защитником. Она вспомнила это, но смолчала. Эти мысли вонзились в нее как нож.

Она не подняла глаз. Не могла.
— Мне жаль, — только и произнесла она. Голос прозвучал почти искренне. Почти — потому что внутри была не только жалость, но и тяжелое, мучительное желание встать и уйти. Уйти, пока он не попросил остаться. Пока не потянулся. Пока не посмотрел в глаза так, чтобы все ее решение рассыпалось.
"Ты не обязана оставаться", — подумала она. А он смотрел на нее в упор, ловно знал. Словно чувствовал.

— Я не знаю какого тебе, но мне очень жаль, — прошептала она через силу.

Она поднялась с края кровати. Сделала шаг назад, а потом еще. Не сказала ни "прощай", ни "я вернусь". Потому что ни одно из этих слов не было правдой. Она хотела выйти из палаты, и только в коридоре позволить себе тяжело выдохнуть, но она осталась стоять посреди комнаты.  
В ее глазах не было слез. Только холод и стыд, стыд от того, как быстро она поняла — любовь, которой не было, умерла. Умерла, как только он стал кем-то, кто больше не может ей ничего дать.

Подпись автора