Ночь в Лютном переулке была густой, как затхлый дым из старых труб в лавке "Эльф-трубочист". На его вывеске облупилась последняя краска. Мрак сейчас свисал с крыш, как обугленные лохмотья, и каждый шаг отдавался гулким эхом в кривых, заплесневелых стенах. Там, где улица сужалась до щели между лавкой антикварного зельевара и заваленной мусором подворотней, прошел он — Уолден Макнейр.

   Высокий и тяжелый, как чугунная решетка в Азкабане. Широкоплечий, с мрачным лбом, заросшим черными, как вороний глаз, волосами. На пальцах — ожоги от заклинаний, свежие, обожженная кожа уже лопалась маленькими кровавыми бороздами на костяшках. Малая плата за победу в сегодняшней дуэли. На плаще, черном как сама ночь, темнели пятна — кровь, не только чужая.

   Пахло от него железом и сожженной плотью — он вышел из "Клуба Черных Змей" победителем сегодня. Противник валялся со сбитым дыханием и раздробленным самолюбием вместе с парочкой костей. Неважно, кем он был — Уолден не запоминал тех, кто падал. В его мире уважали не имена, а выносливость.

   Кулаки он сжимал так, будто все еще держал палочку. Та, будто почувствовав это, пульсировала в кармане плаща — длинного, поношенного, пропахшего тлеющей кожей. На правом боку — ожог, глубокий, сквозь ткань. Он не обращал внимания. Боль для него — старая знакомая, тихая спутница ночей, которую он больше не боялся.

   Шаги глухо били по булыжникам, отражаясь в тишине, как удар по пустому черепу. Лютный переулок не спал, но и не жил по-настоящему. Где-то в темноте мелькали глаза — звериные или человеческие, различить было невозможно. Один бродяга поспешно скрылся в щели между домами, увидев идущего Макнейра. Он был палач — не только по профессии, но по природе. Рука, сводящая счеты. Холодный, методичный. Убийца по приказу и по нужде. Но в этом звере жило сердце — глухое, тяжелое, спрятанное за множеством слоев грубой жизни. Он мог пожалеть. Мог любить. У него были принципы, но немногие могли увидеть эти черты за его суровостью.

   Улица заворачивала, подобно змее, и открывала вид на старый трактир, где пили те, кого уже давно списали из цивилизованного общества. Под вывеской с кособоким вепрем — вход в его квартиру. Старая деревянная лестница, скрипящая под каждым шагом.
   
   Он думал, что войдет в свою квартиру над трактиром, не зажигая свет — темнота ему роднее. Он бы скинул плащ, и тот бы упал, как сброшенная кожа. Закинул бы мешочек с золотыми галлеонами на стол, рядом с пустой бутылкой огневиски. Боль в боку бы пульсировала, но он бы просто сел в кресло, и вытащил бы сигарету. Закурил, втянул, задержал, наконец-то расслабился. Но у этой ночи были на него другие планы…

   Уолден уже почти дошел до трактира, когда что-то выдернуло его из тяжелого, почти животного ритма послепобедного возвращения. Возле ржавой решетки, ведущей в один из тех тупиков, где обычно прячутся нищие или умирают крысы, он увидел движение. Свет фонаря, будто умирающих глаз, выхватил из тьмы фигуру.

   Она стояла босиком на грязном булыжнике, словно ей было все равно — на холод, на стекла, на мир в целом. Белая сорочка прилипала к телу, промокшая либо от дождя, либо от... крови — судя по давно знакомому ему запаху. Ее "одежда" почти ничего не скрывала. Из-под ткани проступали очертания тела, созданного для искушения — гибкое, юное, как грань запретного. Грудь, живот, бедра — все на месте, и все без стыда. Волосы, черные как воронье крыло, спадали до лопаток — мокрые, чуть спутанные. Лицо — не лицо, а сон, слишком красивый, чтобы быть живым.

   Макнейр остановился, на секунду приняв ее за призрака. Лютный знал таких — полу-иллюзии, полу-наваждения, что могли соблазнить, а потом вырвать сердце и зажарить его, как уличную еду. Но она не исчезла. Стояла, тяжело дыша. На тонкой шее — царапины. На ногах — кровь. Глаза... вот что его зацепило. Глаза были темными, как провал в потусторонний мир, и в них плавало что-то ломанное, неестественное. Безумие. Настоящее, дикое, как у заколдованной ведьмы. Безумие без правил, без тормозов.

   Он сделал шаг вперед, не вынимая палочку — счел это лишним. Девушка не шелохнулась. Только рот чуть приоткрылся, как будто она собиралась закричать, но передумала.

   Макнейр прищурился и заговорил. Голос был хриплым, после дыма его крепких сигарет, как будто рвал воздух:
   — О, девочка... С виду ты как смерть с обложки, но в глазах — целая психушка.

   Она не ответила. Только чуть склонила голову, как безумная, будто слушала. Макнейр медленно подошел ближе, глядя прямо в ее глаза. Пустота и трещины — как у зеркала, ведущего в другой мир.

   Он усмехнулся, сухо и коротко.

   — Я тебя не трону, красавица. Я девушек трогаю только по взаимному согласию, — он ухмыльнулся, проводя взглядом по телу под прозрачной тканью, — и желательно — когда они не смотрят на меня, как будто собираются выпотрошить.

   На секунду воцарилась тишина, напряженная, как натянутая струна. Он не боялся ни ее, ни ее безумия. Он видел и похуже, но что-то в ней тревожило. Не страхом, а предчувствием. Будто за этой гладкой кожей, за этой грудью, за этой сорочкой... скрывается нечто страшное, как древнее проклятие в симпатичной упаковке.

   Лютный Переулок будто задержал дыхание. И Уолден стоял в нем, между своей квартирой, запахом табака и победой — и этой странной, полуголой на холоде девушкой с глазами, полными бездны. А потом он увидел… чьи-то ноги. Они выглядывали из-за мусорных баков, и Уолден сразу понял — рядом с ними валяется чей-то труп. Уолден кивнул в его сторону.
   — Твой парень?

Подпись автора