I KISSED A GIRL
---
20.03.1971 | шармбатон
mirabelle ⬥ dominique
and I liked it |
- Подпись автора
[20.03.1971] I kissed a girl
Страница: 1
Тема закрыта
Сообщений 1 страница 5 из 5
Поделиться113-05-2025 09:37:12
- принадлежность: W
- xxx
- It's a beautiful lie, such a beautiful lie to believe in
- Сообщений: 911
- Уважение: +1564
- посты: 24 538,1/0 04.26,1/3
- в карманцах: 300
- плашка и фон:
no mourners no funerals
Поделиться223-05-2025 18:34:10
princess
Жизнь Мирабелль Блэк была похожа на идеальную сказку - чистокровная влиятельная семья, обладающая огромными богатствами, исключительно блестящие оценки, голубоглазый красавчик рядом и, разумеется, большое количество друзей. К Мире тянулись. Мире завидовали. И даже когда Миру ненавидели - ей все равно втайне восхищались.
Ее были очарованы все. Все, кроме одного единственного человека - Доминик Фламель.
Только Ник, ее бывшей подруге, хватало наглости высмеивать Миру на глазах у всей школы, говорить с ней в пренебрежительном тоне и бить острыми словами точно в цель - туда, где Мире было больнее всего.
В ответ Мирабелль лишь гордо вздергивала подбородок и молчала, хотя внутри все рвалось на части. Она не понимала - за что Доминик так с ней? За одно невинное свидание со старшекурсником?..
Неужели такова была цена их дружбы? Как же унизительно дешево Доминик ее оценила…
Мира пыталась убедить себя, что ей все равно. Что теперь Доминик перестала иметь для нее значение. Она - ее прошлое. Она больше не стоит ее внимания.
Но утешение не приходило. Каждый, казалось бы, случайно брошенный взгляд Доминик, каждый отголосок ее смеха и звук голоса в общем зале или в коридорах отдавались где-то в области сердца. И Мирабелль ненавидела себя за это. За то что чувствует что-то к той, кто посмел ей пренебречь.
Вечером Арно, с которым она оставалась вместе скорее назло Доминик, чем из нежных чувств к нему, пригласил Миру на закрытую вечеринку. Она проходила в заброшенной башне в левом крыле Шармбатона - той самой, куда обычно ни ученики, ни преподаватели не ходили без особой надобности.
Старшекурсники давно облюбовали это место для подобных вечеринок, превратив полуразвалившуюся часть замка в настоящий цветущий сад. По стенам вились лозы зачарованных живых цветов, которые распускались лишь в холодном блеске луны, издавая пьянящий сладковатый аромат… Под потолком, в точности отражающем ночное небо с россыпью далеких звезд, порхали крошечные лунные колибри. Их прозрачные крылья сверкали перламутром, и каждый взмах отдавался тонким перезвоном, напоминающем музыку…
- Тебе долить вина? - судя по раздраженному голосу Арно, он уже не в первый раз задавал ей этот вопрос. Но Мира его не слушала. Ее взгляд скользил по лицам, выискивая в пестрой толпе одно единственное. Выискивая ее - Доминик.
Мира искала ее глазами, но сама даже не знала, зачем. Чтобы убедиться, что ее нет и никто не сможет испортить этот вечер? Или Блэк надеялась, глупо и наивно, что они вернутся к тому, что было “до”?..
Арно что-то добавил, но его слова утонули в музыке и голосах. Мирабелль стояла неподвижно, будто зачарованная, чувствуя, как внутри все снова сжимается - от ненависти, от обиды и… от горечи. Сколько бы она не говорила самой себе, что ей плевать - это была ложь. Красивая и умелая, но все таки ложь…
Ник, Ник, Ник… Где же ты?
- Что, прости? - она повернулась к Арно, но в ее голосе звучало лишь холодное безразличие.
Только сейчас Мирабелль обратила внимание, что он держал свою руку на ее талии, будто тем самым заявляя безоговорочное право на нее.
- Нет, не надо, я сама, - рассеянно ответила Мира и, выскользнув из его объятий, смешалась с толпой.
Доминик нигде не было - возможно, оно и к лучшему. Наконец Блэк сможет забыть о своей бывшей подруге хотя бы на один вечер. Хотя бы один вечер не видеть ее, несмотря на то, что ее образ упорно всплывал перед глазами, будто эта чертова Ник сама никак не хотела отпускать ее. Но так больше не могло продолжаться, ведь Доминик довольно ясно выразилась - не приближаться. Никогда.
Что ж. Мирабелль и не собиралась навязывать свое общество той, которая променяла их многолетнюю дружбу на преданный щенячий взгляд голубоглазой блондинки.
Боль особенно хорошо топится в алкоголе - это всем известно. Даже не поморщившись, Мирабелль залпом допила бокал с вином, и, налив новый, прошла вглубь зала - туда, где музыка становилась громче.
Ты же вечно играешь…
Голос Доминик в голове никак не хотел утихать, поэтому Мира сделала еще один жадный глоток вина и двинулась глубже в толпу, чтобы заглушить слова, полные ненависти и презрения.
Глупая кокетка…
Кто-то из подруг схватил Блэк за руки, увлекая в круг танцующих. Она не сопротивлялась - не потому что хотела, а потому что не знала, что еще делать с этой внезапной пустотой внутри.
Тебе подходит такой примитив…
Слова Ник упрямо пробирались сквозь пелену алкоголя, безжалостно разрезая самое сердце. Твою ж… Да как же это прекратить?
Может, вина не достаточно? Может, нужно что-то крепче?
Пошла ты, Мирабелль…
Огневиски обожгло горло практически также, как и боль обжигала ее душу. И чем сильнее была эта боль, тем сильнее Мирабелль злилась на себя. Она - Блэк. Она должна быть выше всего этого.
Должна, но почему-то не могла.
Не трогай меня. Держись подальше, поняла меня…
Мирабелль остановилась. Прямо посреди танцующих студентов, среди вспышек света, смеха и разлитого по полу вина. Все внутри сжалось, словно кто-то невидимый сдавил ей грудь. Она стояла, будто выброшенная из ритма вечеринки, одна в круговерти тел, одна среди гремящей музыки.
Ни алкоголь, ни танцы не помогали. Нужно было что-то другое.
Мирабелль вышла на балкон, вдыхая полной грудью свежий воздух, слегка прохладный после вечернего ливня.
- Что с тобой происходит? - Блэк обернулась. По правую руку от нее стояла ее подруга Аврора. Вторая по значимости, после Доминик. Но теперь уже первая.
Аврора беспечно курила, прижимаясь спиной к перилам из белого мрамора, и взглядом провожая падающие с небес звезды.
- Ты сама не своя последние дни.
Очень хотелось рассказать ей обо всем, услышать совет, но слова застряли где-то в горле. Мира не умела признавать свои слабости. Как и не умела признавать свои ошибки. И это стоило ей Доминик.
- Все нормально, я просто устала, - по взгляду Авроры она поняла, что подруга ей не поверила, но настаивать не стала - и за это Мирабелль была ей благодарна.
Они молча сидели на лавочке, выкуривая одну сигарету на двоих. Вообще-то Мирабелль никогда не курила - ей не нравился этот прогорклый вкус, не нравился запах, впитывающийся в волосы и одежду. Но именно так всегда пахла Доминик…
- Так что происходит у вас с Ник? - вдруг нарушила тишину Аврора, выпуская тонкую струйку дыма в вечернее небо.
Мира замерла. Пальцы непроизвольно сжали край скамьи с такой силой, что побелели костяшки. Не проходило ни дня, чтобы кто-то не задал ей этот дурацкий вопрос, и это начинало порядком раздражать.
- Ничего, - холодно ответила Мира, чуть повернув голову в сторону подруги. - Мы больше не общаемся.
В воздухе повисла тишина, прерываемая лишь пением птиц. Аврора встряхнула светлыми волосами и, легко поднявшись со скамьи, протянула Мире руку.
- Что ж, тогда плевать на эту Фламель. Она никогда мне не нравилась… Она тебя не достойна, - Аврора рассмеялась, пожимая плечами. - Идем, Мира. Повеселимся.
Она увлекла Блэк за собой в полутьму старой башни, уверенно петляя между незнакомых лиц. Они перемещались от одной компании к другой - поднимали тосты, пили и смеялись, пока щеки не стали болеть от улыбок. И это помогло. Мирабелль стало легче, пусть этот покой и был мимолетным.
- Вот ты где, - прошептала Мира, падая на колени к Арно, сидевшему на диване среди других студентов. Он не успел ничего ответить, как она увлекла его в поцелуй - жадный и жгучий, совершенно не заботясь о том, что они не одни.
Но когда она наконец оторвалась от его губ, переводя замутненный алкоголе взгляд на однокурсников, мир предательски вернул ее к реальности.
Доминик.
Она сидела напротив, небрежно развалившись в высоком кресле. Ее голубые глаза не отрываясь смотрели на Мирабелль. Она видела. Она все видела…
- И так, если вы закончили… - лучший друг Арно несколько раз хлопнул в ладоши с преувеличенной театральностью, будто соревнуясь в эффектности с внезапным появлением Миры.
Но Блэк было плевать на него, и на игру, в которую они играли. Весь мир сузился до Фламель.
- Давайте вернемся к игре. Мира, ты теперь с нами. Новый ход, - и он, не дождавшись ее согласия, раскрутил бутылку…
Отредактировано Mirabelle Millefeuille (23-05-2025 18:43:06)
- Подпись автора
Поделиться325-05-2025 18:59:34
- принадлежность: W
- xxx
- It's a beautiful lie, such a beautiful lie to believe in
- Сообщений: 911
- Уважение: +1564
- посты: 24 538,1/0 04.26,1/3
- в карманцах: 300
- плашка и фон: no mourners no funerals
На вершине башни Шармбатона, где ледяной ветер срывал с карниза высохшие листья и гнал их по серым каменным плитам, Доминик Фламель стояла, засунув руки в карманы мантии и с сигаретой в уголке рта. Дым тонкой струйкой стелился вверх, исчезая в сером небе. Губы сжаты, глаза — почти равнодушные. Почти.
На ней была рубашка с расстёгнутым воротом и закатанными рукавами — нарушением правил, за которое мадемуазель Лакруа уже трижды лишала её баллов. Юбка — чуть выше допустимого, голени — в тени мраморной ограды, взгляд — острый, как лезвие скальпеля. Её часто боялись, ещё чаще — обсуждали. Доминик не стремилась быть любимой. Её не интересовали комплименты и восторженные взгляды. Она никогда не притворялась, не прогибалась, не подстраивалась. Она была — как шип на розе, как тень на лебедином крыле. И, несмотря на это, или, возможно, именно поэтому, сердце у неё всё равно было. Настоящее. Ранимое.
С того вечера, когда она сказала «пошла ты, Мирабелль», что-то внутри надломилось. Не резко — с хрустом, а тихо, как будто воздух в лёгких стал гуще, а мир — дальше. В голосе тогда был яд, в глазах — вызов, но внутри всё трещало по швам. Мирабелль не обернулась. И Доминик это запомнила. Запомнила слишком хорошо.
Мирабелль — совершенство, вышитое золотой нитью на бархате их серой реальности. Безупречная осанка, идеальный французский, улыбка, за которую девочки продавали бы душу. У неё всегда были красивые ногти округлой формы и аккуратно повязанный галстук, будто шелковый платок. Доминик казалась рядом с ней чем-то опасным, несовершенным — урбанистическим пятном на пейзаже волшебной гармонии. И всё же они были вместе. С детства. До последнего взгляда.
С Анжель ничего не вышло. Болтливая, простая, слишком доступная. Доминик пробовала — общаться, смеяться, забыть. Но каждый раз в голосе Анжель слышала фальшь, а в себе — раздражение. Это было не то. Не то и не та.
Она заметила, как Мирабелль гуляет с Арно — этим безупречным мальчиком из семьи аптекарей. Его белозубая улыбка и жемчужные слова не трогали её. Но факт, что Мирабелль выбрала его, — колол. Это было предательство. Хотя она не имела права так думать. Сама всё разрушила. Сама выгнала.
И всё же — не могла не смотреть. Не могла не ощущать, как сердце сжимается, когда руки Мирабелль опускаются на рукав Арно, как у неё вспыхивают глаза, когда он что-то шепчет ей на ухо. Доминик делала вид, что ей плевать. Всегда умела делать вид. Она курила медленнее, насмешливее, отвечала сухими фразами, щурилась с ленивой грацией. Но внутри — было холодно. Пусто. Рвано.
Порой, в одиночестве, Доминик мысленно возвращалась в лето, когда они лежали с Мирабелль в высокой траве, смеялись, смотрели на облака. Тогда в ней не было этой тревожной дрожи, этой непонятной боли от её прикосновений. Сейчас она знала — это было больше, чем дружба. Тогда — не понимала. А может, не хотела понимать.
Любовь к Мирабелль была как заклинание, выученное наизусть, но произнесённое шёпотом, чтобы никто не услышал. Доминик не признавалась в чувствах. Никому. Даже себе. Она прятала любовь вглубь — под слой дерзости, колкостей и холодной отстранённости. Она никого не подпускала. Башня. Недосягаемая. Без окон. Без дверей.
И всё же… иногда, глубокой ночью, когда в коридорах школы стихал последний шорох, она позволяла себе слабость — доставала из-под подушки выцветший снимок. Они на нём — обе. Смеются. Головы прижаты друг к другу. Рука Мирабелль касается её плеча. Тогда это казалось обычным. Сейчас — казалось вечностью, которую она потеряла.
Доминик Фламель не плачет, не возвращается. Она горит медленно, как её собственная сигарета, оставляя после себя только пепел и тишину.
Вечерами, когда в спальне Шармбатона затихал девичий шёпот, а под потолком лениво парили лунные блики, Доминик лежала на спине, глядя в кованый свод над собой, и думала о ней. Не хотела — но думала. Как заколдованная. Как будто имя Мирабелль жило внутри неё — в крови, в рёбрах, в изгибе позвоночника. Не любовь — наваждение. Не тоска — жажда.
Иногда Доминик вспоминала, как Мирабелль закидывала за ухо прядь своих темных волос. Легко, небрежно — как будто не знала, что этим движением могла бы свести с ума. У неё были ключицы, острые, как крылья птицы. Доминик замечала их, когда Мирабелль снимала мантию или надевала школьную блузку после душа. Эти моменты казались невинными. Обыденными. И всё же от них пульс сбивался. Было что-то магнетическое в каждом её движении — в том, как она поворачивала голову, как держала чашку, как хмурила брови, слушая преподавателя. Она была совершенством — грациозным, гордым, ослепительным. А Доминик — нет.
Но именно это и манило. Противоположности. Смертельная тяга.
Мирабелль пахла чем-то ледяным и дорогим. В её аромате было высокомерие и сахарная вуаль. Доминик всегда чуяла его за минуту до того, как Мирабелль входила в зал. И тогда — пронзало. Где-то глубоко. Будто что-то внутри неё отзывалось, оживало, просыпалось.
Теперь этого не было.
Теперь был только Арно, с его безликой улыбкой, с его ладонью, которую он позволял себе класть на спину Мирабелль. И Доминик злилась. Не потому, что Арно был идеальным, а потому, что он мог. Мог говорить с ней. Мог коснуться. Имел право. И Доминик хотелось сорвать с него этот ложный блеск, отобрать голос, испачкать его мраморные манеры чем-то настоящим. Он не знал Мирабелль. Не знал, как у неё дрожат ресницы, когда она волнуется. Как она жмёт кулак, когда злится. Как умеет быть ранимой, почти детской — только с теми, кто по-настоящему рядом.
Анжель раздражала по-другому — своей глупой лёгкостью. Её слова — как мыльные пузыри: лопались в воздухе и не оставляли ничего. Доминик пыталась смеяться, быть той, кто уже забыл. Но всё время ловила себя на мысли: не тот голос, не тот взгляд, не та тишина между фразами. Всё было чужим.
Она скучала.
Но Доминик Фламель не признаёт слабостей. Никому. Даже себе. И потому каждый раз, проходя мимо Мирабелль в коридоре, она не смотрела. Даже не дышала. Как будто между ними ничего не было. Как будто не было тех вечеров, когда Мирабелль клала голову ей на плечо и шептала что-то о будущем, а Доминик чувствовала, как земля под ней становится светлой.
Иногда она представляла, как бы это было — просто подойти. Встать рядом. Протянуть руку. Сказать прости. Но страх — не того, что отвергнут, а того, что всё раскроется, — держал её. Потому что тогда пришлось бы признаться. В том, что она не просто скучает. Не просто тоскует. Что это больше, чем дружба. Больше, чем привязанность. Что это — любовь. Сложная. Колючая. Непринятая.
Подростковая любовь была как яд и мёд в одном флаконе. Доминик чувствовала её во всём — в сердце, в губах, в горле, когда курила, зажмурив глаза. Это была не та любовь, что пишут в песнях — а та, от которой хочется разорвать кожу. Которая греет и мучает. Она хотела её — Мирабелль. Всю. С её гордостью, с упрямством, с вечной обидой в глазах. Хотела — и ненавидела себя за это.
Иногда Доминик ловила себя на том, что думает о Мирабелль слишком долго. Не как о подруге, не как о той, с кем они вместе учились варить отвары и убегали с уроков зельеварения под шум дождя. А как о чём-то почти невозможном, почти божественном. Она никогда никому об этом не говорила — ни словом, ни взглядом. Просто хранила внутри, в том месте, где пульс звучал глуше, но больнее.
Доминик скучала. До судорог в пальцах, до пустоты в груди, до ярости на саму себя. Скучала по тому, как Мирабелль поправляла волосы за ухо, открывая линию шеи. По её тёмным, мягким, густым волосам, что пахли жасмином и вечерами в старом доме на побережье. По её голосу — ровному, ясному, будто музыка. По тому, как Мирабелль умела молчать — не холодно, а как будто в этом молчании можно было укрыться.
Она скучала по запаху её духов — лёгких, почти неуловимых. По её образу. По пальцам, изящным и ловким, как у арфистки, и по тому, как эти пальцы однажды коснулись её щеки — ненароком, легко, но Доминик тогда едва не забыла, как дышать. И не потому что это был жест дружбы. Потому что её всё тянуло к Мирабелль — не душой, а телом. Жадно, тихо, болезненно.
Любовь к Мирабелль не была похожа на сон. Она была как наваждение. Как заклятие, от которого нет защиты. Доминик никогда не могла смотреть на неё слишком долго — взгляд сам отводился, будто обжигала. Но стоило отвернуться — уже хотелось снова увидеть: изгиб бровей, ямочку на щеке, как она кусает губу, когда думает.
Доминик ненавидела Арно. За то, как он смотрел на Мирабелль. За то, как Мирабелль позволяла ему быть рядом. За то, что он не был ей нужен, а всё равно был рядом. Он казался таким пустым. Идеальным до безликости. А Мирабелль рядом с ним выглядела так, будто играет роль — и Доминик это видела. Чувствовала нутром.
Анжель всё больше раздражала. Болтовнёй, жалкими попытками понравиться, навязчивостью. Доминик искала в ней забытие, но вместо этого получала только отвращение к самой себе. Хотелось быть с кем угодно — лишь бы не чувствовать этой щемящей тоски. Но никто не был ею — Мирабелль. Никто.
Они не разговаривали с тех пор. Гордость упрямо стояла между ними, как стена из стали. Доминик не хотела быть первой. Её учили не подчиняться, не склоняться, не просить. Даже если внутри всё кричит. Даже если от боли хочется разбить зеркало, сорваться с крыши, исчезнуть. Она знала: и Мирабелль не сделает первый шаг. Та слишком благородна, слишком упряма — по-своему. А Доминик — по-своему. Две противоположности. Огонь и воздух. Только они давно уже были трещиной в одном и том же сердце.
Иногда, проходя мимо Мирабелль в коридоре, Доминик чувствовала на себе её взгляд. Короткий, почти незаметный, будто случайный. Но в этом взгляде было всё. Тоска. Вопрос. Вина. Притяжение. И Доминик ловила этот взгляд, и сердце подскакивало к горлу, и казалось — вот, ещё шаг, ещё слово… Но вместо этого — снова молчание. Снова пустота. Снова дым сигареты в промозглом воздухе, как единственный свидетель того, что она жива.
Любить Мирабелль было пыткой. Сладкой. Неотвратимой. И Доминик не знала, кем она для неё была. Другом? Дурой? Тенью? Но точно знала — Мирабелль была для неё всем. И ни с кем другим Доминик не чувствовала себя собой.
Но теперь — всё. Финита. И если сердце болит — пусть болит молча. Она привыкла к боли. Только иногда, глядя в зеркало, Доминик видела в своих глазах отражение того лета — где всё ещё были они. Где Мирабелль улыбалась только ей.
Вечер был насыщен ароматами запретного. Башня на окраине Шармбатона — забытая, ветхая, с витиеватыми окнами и вьющимися по стенам цветами, что будто росли не из земли, а из самой магии. В этой башне жили шепоты, прошлое и тайны. Здесь не действовали школьные законы, только законы желания.
Доминик пришла на закрытую вечеринку позже всех. Вошла — как буря. Ветер распахнул её полу длинного чёрного платья, волосы лежали идеальным ровным каре. Сразу направилась к бутылкам, выбрала ту, которую знала на вкус до дрожи в пальцах — смородиновый ром. Терпкий, тягучий, с пряной горчинкой, которую она любила, как боль от старой раны. Налила в высокий бокал, осушила почти залпом. И закрутилась в ритме дикого веселья, с головой нырнув в шум, музыку, тени и свет.
Она смеялась хрипловато, искренне. Курила, закинув голову, и танцевала так, будто плевать на всё. Она даже с кем-то заигрывала, целовалась с кем-то, чье имя спросила, и сразу забыла его. Её движения были резкими, но красивыми — будто каждое касание воздуха она превращала в вызов. Доминик горела. Хотела забыться. Быть, но не чувствовать. Утонуть в этом.
Но затем она увидела их. Мирабелль и Арно. На старом, облупленном кресле. Она — у него на коленях. Волосы — в беспорядке. Губы — влажные. Пальцы — в его волосах. И поцелуй. Не быстрый, не случайный. Поцелуй, на который Доминик смотрела, как в кошмарном сне.
Мирабелль целовалась с ним, как будто никого не было. И Доминик замерла. Рука с бокалом чуть дрогнула. Ром обжёг горло, когда она допила остатки. На языке остался вкус — не сладкий, как прежде, а горький, сухой, как предательство. Она отвернулась. Усмехнулась. Сделала вид, что ей всё равно.
Но внутри всё взорвалось. Боль, злость, ревность — спутались в тугой клубок, от которого хотелось выть.
— Бутылочка!
Громкий крик сорвал её с мыслей. Круг выстроился у небольшого магического костерка, огонь отбрасывал зыбкие тени на стены. Доминик стояла в стороне, молча. Её подозвали. Она медлила. Но потом — закатила глаза, подняла бровь, с наигранной скукой села в круг. Скрестила руки на груди. Показала всем — ей плевать. Её не заденет.
Правила изменились, сказали ей. Теперь паре, на которую укажет бутылка, надо было удалиться — в одну из пустых комнат башни. На семь минут. За ними закрывали заклинанием дверь. Остальное — за пределами интересов толпы.
Доминик усмехнулась. Полный абсурд. Детские игры, только обёрнутые в похоть. Но она осталась. Потому что Мирабелль осталась.
Когда бутылка закружилась впервые, она почувствовала, как внутри всё сжимается. Её сердце билось чаще, чем стоило. Каждый поворот — как выстрел. Но она сидела. С видом, будто ей скучно. С холодной грацией. Только руки — чуть дрожали.
Мирабелль сидела напротив. Красная помада — чуть смазана. Волосы — в беспорядке после Арно. Но красивее, чем когда-либо. Невыносимо красивая. Эти тонкие ключицы, обнажённые глубоким вырезом платья. Это лицо — как из другой эпохи. Эти глаза, в которых Доминик когда-то пряталась от мира. И сейчас — в них был страх. Или надежда.
Когда бутылка снова закрутилась, медленно, будто в замедленной съёмке, Доминик затаила дыхание. Не желая. Не молясь. Но ощущая — будто за секунду до падения. Она смотрела, как горлышко бутылки вращается. И остановилось. На ней.
И на Мирабелль. Тишина. Чья-то нервная усмешка. Чей-то свист. Доминик не пошевелилась. Сначала.
А потом — поднялась. Медленно. Прямо. С высоко поднятой головой. Глаза — стальные. Ни дрожи, ни боли. Только буря внутри, укрощённая волей.
— Ну что, ваше Королевское Высочество, — она усмехнулась ядовито. — Соизволите играть по правилам этой глупой игры?
- Подпись автора
-
Поделиться415-06-2025 19:41:38
Было достаточно одного ее взгляда, чтобы мир вокруг Мирабелль перестал существовать.
Доминик.
Их разделял стол, пылающий магическим огнем, но Блэк ощущала взгляд своей бывшей подруги так, будто она касалась ее своими тонкими, слегка прохладными пальцами. И Мирабелль до дрожи под кожей любила ее случайные - или не очень? - прикосновения - когда они тянулись за одной и той же книгой на уроке, когда в жесте поддержки Ник сжимала ее ладонь в своей, когда она приезжала в гости в поместье Блэк на каникулы и, засыпая рядом, клала голову на ее плечо. И тогда Мира забывала, как дышать - она подолгу не могла уснуть, перебирая пальцами шелковистые темные волосы Фламель, рассматривая ее красивое лицо и пересчитывая родинки на ее шее. Лежа в темноте своей комнаты и слушая размеренное дыхание Доминик, Мирабелль боялась признаться даже самой себе, что ее чувства выходят далеко за пределы простой дружбы. Она упорно обманывала саму себя, называя их “лучшими подругами”, хотя сердце кричало совершенно о другом.
Ей нравилось засыпать под ленивое, сонное и полное тепла “Спокойной ночи, Мирабелль” и просыпаться от хриплого “С добрым утром”, шепотом произнесенного на ухо. В такие моменты ей казалось, что они - это вечность, вплетенная в жизни друг друга. И тогда, нетипично знойным летом, Мирабелль была поистине счастлива… Но их недавняя ссора показала, что разрушить можно все - даже самые крепкие узы.
Теперь в их взглядах вместо нежности - злость, вместо теплоты - показное равнодушие. Они смотрели друг на друга не как самые близкие подруги, а как заклятые враги, перечеркнув свое прошлое лишь парой сгоряча брошенных фраз. И обе были слишком гордые, слишком упрямые, чтобы просто извиниться. Поэтому они молчали. Молчали, пожираемые болью изнутри.
Мира глушила свою боль в Арно - в его внимании, которое в обычное время сочла бы излишне навязчивым, в его поцелуях и прикосновениях, которые не доставляли ей удовольствия - только раздражение, в его присутствие, которое она скорее терпела, чем желала. Но стоило Доминик появится на горизонте, как Мирабелль менялась - она целовала Арно в ответ, смеялась над его глупыми шутками, находила пальцами его ладонь… А он был так слеп, что даже не замечал этого, принимая ее внимание за нежные чувства.
Наивный дурачок.
Как и сейчас, когда Мирабелль вновь наклонилась к нему, увлекая в еще один чувственный поцелуй, стоило ей встретиться глазами с Доминик, сидящей напротив. Пусть думает, что ей не больно. Пусть думает, что их ссора ничего для нее не значит. Пусть считает, что Мире плевать на все те обидные слова, что Ник бросала ей вслед… Вот она - счастливая, на коленях у парня, который бесстыдно водил ладонью по ее спине, а другой сжимал стройное бедро, выглядывающие из-под юбки ее серебристого платья…
- Может, вы сразу уединитесь? Так и быть, подыграю вам по старой дружбе, - громко рассмеялся Габриэль - друг Арно, когда они оторвались друг от друга.
Арно что-то в шутку ответил, но Мирабелль не слушала - она смотрела на Ник, которая о чем-то тихо переговаривалась с их однокурсником, будто не заметив их поцелуя. Ну и пусть… Ей плевать! - или Мирабелль так хотела считать, настойчиво игнорируя то, как глубоко в груди ее сердце разрывалось на части.
- Мы будем играть со всеми, - уверенно произнесла Мира, выпрямляя спину. Она могла бы пересесть на свободное место, но упрямо осталась на коленях у Арно, закинув руку ему за шею и лениво накручивая на палец его светлые локоны.
Блэк хотела бы не смотреть на Доминик, но ее взгляд все время невольно возвращался к ней - как стрелка компаса, что раз за разом неизменно поворачивалась к северу, несмотря на все попытки изменить ее курс. Доминик смеялась - негромко, сдержанно, но достаточно, чтобы у Мирабелль скрутило желудок. Особенно, когда Ник, будто специально, чуть наклонилась к парню рядом. Особенно, когда она улыбалась - улыбалась ему, а не ей…
Арно коснулся ее шеи губами, и только тогда Мира вспомнила, где находится. Чужие руки, чужое дыхание, чужая кожа - а перед глазами все равно была только Ник и ее взгляд, полный нежности и чувств, которым она смотрела в минуты, что принадлежали лишь им двоим.
- Ты такая красивая сегодня, - пробормотал Арно, и Мирабелль улыбнулась. Не ему. Просто улыбнулась. Губами, не глазами, пусть это и выглядело крайне правдоподобно. - Если хочешь, мы можем уйти куда-нибудь, где будет менее людно… - его намеки были вполне очевидными, но Блэк решила сыграть в дурочку, хлопая пушистыми ресницами и старательно делая вид, что ничего не понимает.
- Мне так нравится эта игра, давай останемся, - она не хотела уходить. Не хотела оставлять Доминик с их однокурсником Мишелем вдвоем.
Тем более в тот момент, когда бутылочка указала на Фламель…
- О, как интересно! Первая жертва - Доминик. И она останется наедине с… - Габриэль закрутил бутылочку еще раз, и стекло, поскрипывая по деревянной поверхности, начало свое вращение. Оно вращалось долго - слишком долго, как будто нарочно дразня Мирабель, едва заметно затаившую дыхание. Поворот. Еще один. И еще… А затем бутылочка остановилась, указывая прямо на нее…
- … Мирабелль!
Внутри что-то дрогнуло, и Мира перевела взгляд на подругу, будто пытается рассмотреть в ее красивых, тонких чертах хотя бы намек на чувства. Но лицо Доминик оставалось все таким же непроницаемым и безразличным, словно ничего не произошло. Словно им не предстояло провести семь минут наедине в закрытой заклинанием комнате, из которой не было выхода.
Но и Мирабелль прекрасно умела держать себя в руках. Она равнодушно окинула взглядом компанию, что радостно зашумела, одобрительно присвистывая и подталкивая их к двери. Ни тени волнения на ее лице - только легкая, насмешливая улыбка, как будто все происходящее ее скорее забавляло.
- Ты не обязана идти, - Арно схватил ее за руку, когда Мирабелль поднялась вслед за Доминик, но она мягко и уверенно высвободила пальцы, даже не взглянув на него. Она смотрела в глаза Фламель, безмолвно принимая брошенный вызов.
- Все в порядке, - ровно сказала Мирабелль, и в ее голосе не дрогнуло ни одной эмоции. - Это всего лишь игра, Арно.
Но на деле не “всего лишь”, ведь, вопреки всему, Доминик была для нее важнее жизни. Но Арно об этом не обязательно знать.
Ник назвала ее “вашим Королевским Высочеством”, и Мирабелль в ответ лишь гордо вскинула подбородок, словно подтверждая этот статус.
- Я не боюсь. А ты, Доминик? - и Доминик не боялась - Мирабелль прекрасно это знала. Ее Доминик ничего не боялась.
- Тогда следуй за мной, - и, не дождавшись согласия, Мира мягким, но уверенным шагом двинулась в сторону той самой комнаты, где им предстояло провести семь минут - одновременно так много и так мало.
Дверь за ними захлопнулась, замок щелкнул, и они остались одни. Впервые за последние несколько недель, что растянулись для Мирабелль в мучительную вечность. Вечность без Доминик.
Никаких слов, лишь тишина - резкая, напряженная, жгучая, почти болезненная. И в этой звенящей тишине дыхание Доминик звучало непривычно глухо. Мирабелль стояла к ней спиной, но ощущала ее присутствие каждой клеточкой своего тела - оно было таким знакомым, родным и до дрожи в пальцах любимым…
- И так, - Мирабелль первая нарушила тишину, резко поворачиваясь к Доминик и встречаясь с ней взглядами. - У нас есть семь минут на вопросы друг другу. Хочешь начать?
Медленно, грациозно-лениво Мира облокотилась спиной о старые ящики, скрещивая руки на груди. На ее губах - улыбка, за которой будто и не пряталась боль от предательства, а в насмешливом взгляде - ледяное равнодушие, даже скорее скука.
- Что ж, Ник, - продолжила она, не давая Доминик возможности задать первый вопрос. Мирабелль закусила губу, будто задумавшись, и чуть склонила голову в бок. - Раз сама судьба распорядилась так, что мы оказались заточены тут вместе, порадуй меня историей о том, как быстро тебе наскучила эта глупышка Анжель…
В ее голосе - сладкий яд, которым Мирабелль била точно в цель.
- О, догадаться было несложно - сегодня ты пришла без нее, а днем я видела, как она плакала за кустами с розами в саду. Бедняжка… - с показной жалостью Мира пару раз цокнула языком и покачала головой. - А я ведь предупреждала ее, как ты любишь играть, а потом бросать других, будто мусор. Жаль, что она не послушала. Так что произошло? Не смогла заменить тебе меня?
Отредактировано Mirabelle Millefeuille (15-06-2025 19:49:26)
- Подпись автора
-
Поделиться509-07-2025 15:18:29
- принадлежность: W
- xxx
- It's a beautiful lie, such a beautiful lie to believe in
- Сообщений: 911
- Уважение: +1564
- посты: 24 538,1/0 04.26,1/3
- в карманцах: 300
- плашка и фон: no mourners no funerals
Комната была темной и тихой, как аквариум, в котором дрожит только свет. Где-то высоко под потолком светила луна, тусклая, будто и сама стыдилась своего света. Пыль, веками не тронутая, лежала на старой мебели, как воспоминания — на сердце. В воздухе стоял запах древнего дерева, сухих трав, и… парфюма Мирабелль.
Доминик почувствовала этот запах сразу, как вошла. Он был ей почти родным. Цветочный, легкий, с чем-то пряным — как дыхание перед поцелуем. Она остановилась в дверях и сжала зубы. Семь минут. Не так уж много, но и невыносимо много — когда рядом стоит та, по ком скучаешь до боли в ребрах. Та, кому ты все отдала, и кто теперь целуется на глазах всех школы со слизняком-местным-красавчиком.
Доминик не знала, куда девать руки. Одна привычно легла на пояс, другая — в карман. Она пыталась сохранять равнодушие, но сердце било в груди так, будто хотело вырваться наружу. Тело все помнило: тепло Мирабелль, ее жесты, как она дотрагивалась до нее между строк — будто случайно. Все в Мире было слишком близко. Слишком красиво.
Доминик стояла, глядя на нее в полумраке. Мирабелль — как тень на фоне лунного света. Волосы — разбросаны по плечам, мягкие, темные. Кожа — фарфоровая, и в этом свете почти светилась. Глаза блестели, но не испугом, нет — чем-то другим: беспокойством, ожиданием, теплом.
Доминик увидела, как у нее дрогнули плечи. Она почувствовала ее дыхание, оно было быстрое, чуть приподнятое.
Она волнуется, — поняла Доминик и вдруг едва заметно улыбнулась. Не с насмешкой — с нежностью. Что-то знакомое защемило внутри. Теплое. Опасное.
Когда Мирабелль заговорила — голос дрогнул. Она спросила об Анжель. Хотела знать, что Доминик почувствовала. Хотела вытащить из нее что-то, за что можно укусить, за что зацепиться. Доминик слушала, а потом тихо рассмеялась — сухо, но искренне, не от веселья — от горечи.
Она сделала шаг. Один. Плавный, мягкий. Но воздух в комнате сразу сгустился. Она подошла ближе — почти к самому лицу Мирабелль. Глаза в глаза. Доминик была выше, и ей пришлось склониться, чтобы уловить взгляд. Она увидела в глазах Мирабелль все — незащищенность, упрямство, страх, желание.
И тогда, с самым спокойным видом, она заговорила. Голос ее был низким, чуть хриплым от рома и сигарет, с привычной колкой нотой. Но под этими словами — будто стекло: тонкое, ранимое.
— С чего ты взяла, что Анжель мне наскучила? — сказала она, не отрывая взгляда. — Тебе просто хочется это услышать? Чтобы потешить свое эго? Узнать, что ты такая незаменимая?
Слова вышли острыми, как лезвие, но внутри — буря, потому что Доминик скучала до безумия, до злости, до того, что, просыпаясь среди ночи, хваталась за подушку, сжимала зубы, чтобы не позвать ее, не подойти, не написать письмо.
Анжель была просто замена. Ничем не похожа. Она болтала без умолку, и в ее смехе не было того магического хрупкого золота, как в смехе Мирабелль. Доминик знала, что никогда не поцелует ее с дрожью в пальцах, никогда не влюбится. Просто никогда.
Но она не могла все это сказать, ни одного слова. Потому что это сделало бы ее уязвимой, а Доминик — не из тех, кто показывает раны. Она жила так, будто все под контролем, даже если внутри — руины, пепел и тоска. И все же… она подошла ближе.
Между их телами оставалось всего ничего. Доминик слышала, как дрожит дыхание Мирабелль. Видела, как та сжала пальцы в кулаки. Все кричало: коснись. Но Доминик не коснулась, она только смотрела в глаза, глубоко и долго. Она хотела быть ближе, прижаться, вдохнуть, забыть все — боль, ссору, Арно, гордость, страх. Хотела снова быть рядом с ней, как прежде — когда они лежали в траве, и солнце слепило глаза, и ни один человек в мире не был важнее.
Вместо этого она осталась — почти касаясь, почти признавшись. Почти. Потому что признаться — значило бы все потерять окончательно. А Доминик, при всей своей браваде, слишком боялась быть отвергнутой. Особенно ею.
Семь минут — текли, как кровь из свежей раны.
Доминик чувствовала — они поглощаются чем-то большим, чем просто игра. Полумрак густел, дыхание становилось тяжелее, как в комнате, где воздух наполнен чем-то внутренним, неосязаемым. И в этой тесной, заброшенной комнате древней башни — заколдованной временем, пылью и былыми страстями — кипела ее ревность.
Доминик стояла напротив Мирабелль — близко, слишком близко. Так близко, что чувствовала запах ее кожи: чуть теплый, чуть медовый, с ноткой чего-то едва уловимого — как дождь в летнем лесу. В груди било что-то беспокойное, животное. Притяжение было почти физической болью.
— Так, — резко начала она, с прищуром, будто бросая вызов. Сарказм скользил по ее голосу, как лезвие по стеклу. — А как же Арно? Давай о нем поговорим. Прекрасный-прекрасный Арно. Сколько времени он тратит на то, чтобы укладывать свои волосы? Час? Два? — Доминик усмехнулась, вскидывая одну бровь, будто этот образ — парня из рекламной брошюры, идеального до ужаса — смешил ее до тошноты. — Он, наверное, носит только женские духи своей матери? Или, может, даже делает педикюр с помощью палочки? Ты правда такого выбрала?
Ее слова были как уколы, обернутые в сухой юмор. Она знала, что перебирает, но не могла остановиться. Гнев и боль, обида и отчаяние — все бурлило в ней, поднимаясь вверх, как кровь к лицу.
Доминик не любила парней, почти всех. Они казались ей фальшивыми, громоздкими, грубыми — или, наоборот, такими вылизанными, как Арно. С ним все казалось не по-настоящему. Прилежный, чистый, с идеальной родословной. Все то, что в ней вызывало отторжение, а Мире наоборот — очень подходило.
Доминик давно чувствовала, что с ней что-то не так — ее влекло к другим. К девочкам. К их телам, к глазам, к запаху кожи после дождя, но никогда она не говорила себе это вслух. Никогда не позволяла даже подумать — слишком много было страха, сомнений, запретов. Но в Мирабелль это чувство было невозможно заглушить. Оно тянуло ее, как луна тянет к себе море за горизонт.
— Он хоть умеет целоваться? — выплюнула Фламель с усмешкой, склонившись ближе. — Или ты просто терпишь это, чтобы меня задеть?
Резкая правда, которая обернулась в еще более колючее откровение. Что-то изменилось, и Доминик почувствовала это всем телом. Заметила взгляд Миры, как удар молнии. Внутри что-то вспыхнуло. В голове — глухой, отчаянный что это было?
В груди — трепет. Словно где-то глубоко под кожей зашевелилась дрожь. Тонкая, первобытная, зовущая. Доминик провела языком по губам — медленно, вызывающе, с немым вопросом. Она знала, что делает, ведь хотела проверить. И ответ — получила. Глаза Мирабелль снова чуть дрогнули вниз и посмотрели на ее губы.
Это не дружба.
Доминик поняла это внезапно, с пугающей ясностью. Это никогда не было просто дружбой.
И все стало слишком близко. Они спорили — не словами, а дыханием. Каждое слово Доминик теперь шепталось почти в губы. Почти дразня, почти упрекая. Их перепалка превращалась в игру, в которой ставки стали выше, чем гордость, выше, чем страх. Дыхание сплеталось между ними, как нитки невидимого заклинания.
— Я ни капли не скучала по тебе, — вдруг выплюнула Доминик.
Слова вышли жестко, почти как пощечина. Но в этот момент ее губы уже почти касались губ Мирабелль. Они висели в воздухе, на грани.
Ложь. Очевидная, отчаянная, безнадежная ложь.
Доминик не выдержала. Порыв был резким — как шаг в бездну, как разбитое зеркало, как первое в жизни признание. Она подалась вперед и поцеловала ее. Жадно. Смело. Слишком быстро — но все равно дрожа. Ее рука легла на талию Мирабелль, другая — за шею. Контакт был — как выстрел. Как грех, который наконец-то обрел форму. И когда их губы соприкоснулись — все исчезло: башня, игра, Арно, Анжель, школьные стены, годы притворства. Был только этот поцелуй. И в нем — боль, ревность, страх. Но еще — надежда. Надежда на то, что она, может быть, все это время была не одна в этом чувстве. Что где-то там, за идеальной улыбкой и царственной осанкой, в самой Мирабелль — жила та же самая дрожь.
Поцелуй Доминик был резким, как вдох в ледяной воде. В нем не было расчета — только чистый, голый инстинкт. Губы встретились вслепую, как две раны, что наконец нашли друг друга. Все в ее теле звенело — от голени до темени, будто что-то в ней, долгие годы сжатое в плотный, молчаливый узел, внезапно распалось и выпустило свет.
Доминик целовалась резко, с жадностью, порывисто, не думая ни о чем, и не прося разрешения — будто это ей было позволено по праву. Губы Мирабелль были мягкими, чуть дрожащими, и Доминик на долю секунды замерла, осознав, как это на самом деле. Каково это — поцеловать ту, по ком скучала до боли в груди, кого хотела, но не признавала, с кем дружила, но любила — всегда.
Потом она стала целовать мягче. Их губы заскользили в другом ритме — будто разговаривали без слов, медленно, внимая каждой дрожи, каждому микродвижению. Доминик сместила руку, положила ее на шею Мирабелль, в ложбинку под затылком, где бил тонкий пульс. Пальцы легли с естественной уверенностью — так, будто она делала это сотни раз. Хотя это был ее первый поцелуй с девушкой. Но она не колебалась ни секунды — это было ее сутью, ее телом, ее правдой.
Доминик целовала так, как не умела говорить. Как будто через губы, скольжение, вкус — могла передать все: свою тоску, боль, гнев, желание. Все, что держала в себе слишком долго. Она прижалась ближе, и в этом прикосновении было больше правды, чем во всех репликах, что они швыряли друг в друга неделями.
А потом — будто сорвало все тормоза. Доминик больше не сдерживалась. Она прикусила губу Мирабелль зубами, оттянула на себя, а руками прижала ее ближе к себе, будто боялась потерять снова. Целовала, как будто все, что они не сказали — теперь сказано телом, трепетной дрожью предвкушения и волнения: а что будет дальше?
Она чувствовала, как Мирабелль отвечает. Не отстраняется, не прерывает. И тогда все слилось — все недели молчания, все взгляды, вся злость, вся любовь — в этот один, невыносимо долгий поцелуй. Это был не просто поцелуй. Это была исповедь. Жажда, которую Доминик гнала прочь, наконец нашла выход. Она вцепилась в Мирабелль не ради победы, не ради доказательства — а потому что не могла иначе. Потому что это было наконец правильно.
И где-то глубоко, между толчками сердца, между дыханием, уже запутанным в волосах, между вкусом губ и тяжестью прикосновений, Доминик поняла: она любит ее.
- Подпись автора
-
Тема закрыта
Страница: 1
