Стрелки часов неумолимо приближались к полуночи.

   Лютный переулок. В квартире, пропахшей дымом и чем-то медно-горьким, Эван Розье очнулся с ощущением, будто его мозг выскоблили изнутри. Первое, что он осознал — это не его комната. Второе — что-то не так. Он лежал на полу, в одежде, которая явно была на нем не с вечера: черные, слишком дорогие манжеты, запонки с черепами, кожаная куртка — стиль, который он презирал. На полу — разбросанные ритуальные ножи, чаши с засохшей кровью, черные свечи… Одна из них валялась рядом. Ядовитая. Такие продавались в вампирской лавке у вампиров — если зажечь, дым одурманивал.

   Эван схватил ее, словно хотел убедиться, что это не галлюцинация. Пальцы дрожали. Что он делал вчера? Сколько ОН сам был в отключке?

   — Эй, Розье, ты живой? 

   Голос. Чужой. Эван резко поднял голову. В дверном проеме стоял парень — еще один Пожиратель, с которым он никогда не общался добровольно. Тот ухмылялся, обнажая кривые зубы. 
   — Где Феликс? — спросил он. 

   Сердце Эвана упало в бездну. 

   Феликс Мальсибер. 

   Человек, которого он — настоящий он — ненавидел. Который был другом другого Эвана. Того, что жил у него в голове, того, что наслаждался всем, от чего хорошая часть его души содрогалась. 
   — Я… не знаю, — прошептал Эван, отползая назад. 
   — Охренеть, — фыркнул кто-то еще из темноты. — Ты вчера так оторвался, что даже это забыл? 
   Смех. Грязный, глумливый. 

   Эван вскочил на ноги, шатаясь. В висках стучало. Что он натворил? Где он был? С кем? Он увидел кровь на полу. 
   — Где… где Феликс? — его голос звучал чужим, сдавленным. 
   — Да хватит уже, — парень махнул рукой. — Он ушел раньше. Сказал, что ты себя странно вел. 

   Странно. О, конечно. Потому что это был не он. Это был Другой Он. Тот, кто жил в его теле, когда настоящий Эван отступал в темноту. Тот, кто смеялся над его принципами, кто нарочно оставлял ему такие «подарки» — проснуться в луже крови, с осознанием, что он — даже не помнит, что делал. 

   Ненависть поднялась в горле, горячая и ядовитая. Он ненавидел его. Себя. Ненавидел свою вторую половину, которая специально делала все, чтобы хорошая часть страдала. Которая любила видеть его в таком состоянии — растерянном, испуганном, с ощущением, что мир рухнул, а он даже не знает, когда и как. 

   — Мне нужно… уйти, — прошептал Эван, потирая виски. 
   — Куда? — парень засмеялся. — Ты же сам сказал, что сегодня у вас с Феликсом «дело». Он ждет. 

   Эван закрыл глаза. Дело. Он не хотел знать, что это. Но он знал одно – когда-нибудь… Когда-нибудь он проснется с руками в крови. И снова будет слишком поздно.

   Розье пошел в сторону выхода, хотел оттолкнуть парня, преграждавшего путь, но в последний момент лишь поднял руки, не сумев коснуться его даже – ни то, что оттолкнуть. Тот засмеялся, сказав что-то о том, что ядовитые свечи помутили рассудок Розье слишком сильно, и, кажется, он спятил. Но именно из-за этого «веселья», Эвану удалось проскочить мимо, не касаясь его. Он выскочил на улицу, перепрыгивая несколько ступеней сразу.

   Лютный переулок извивался за его спиной, как змея, ощетинившаяся грязными фасадами и подозрительными тенями. Эван бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о неровную брусчатку. Кожаная куртка скрипела на каждом шагу, а достаточно узкие брюки сковывали движения, будто намеренно издеваясь над ним и его всегда сдержанным официальным стилем. Он поймал свое отражение в мутном стекле витрины заброшенной лавки и вздрогнул на мгновение. Это был не он. 

   Растрепанные волосы, подведенные чем-то глаза, запонки-черепа, блестящие в тусклом свете фонарей. Он выглядел как пародия на самого себя — как тот, кем он никогда не хотел быть. 
  — Ты специально это делаешь, да?! — прошипел Эван в пустоту, обращаясь к Нему в отражении, к той части себя, что спала где-то в глубине его сознания. — Ты любишь видеть меня таким? Испуганным. Обезумевшим??? 

   Ответа не было, но он знал – Он, другой, смеялся сейчас где-то внутри него. Где-то там, в темноте его разума, Он наслаждался этим — тем, как хороший Эван метался по ночному Лондону, не в силах понять, что натворил его двойник. 

   Феликс ждет. Дело. Эвану стало дурно. Он не хотел знать, что это значит, но он знал того, кто поймет его и поддержит – Конрад Уилкис. Единственный, кто никогда не путал его с другим.

   Дождь начался внезапно — крупные, тяжелые капли, будто небо решило выжать из себя всю грязь и тоску, скопившуюся за эти долгие годы. Они хлестали по лицу, по коже, пропитывали куртку, которая вдруг стала казаться ему чужим панцирем, липким и отвратительным. Вода затекала за воротник, стекала по спине, и Эван даже не пытался укрыться — он просто шел, медленно, как под гипнозом, чувствуя, как дождь смывает с него подводку, превращая ее в черные потеки, словно слезы, которых он не мог позволить себе пролить. 

   Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Он ненавидел эти ботинки — узкие, неудобные, будто сжимающие ноги капканом. Ненавидел эти брюки, обтягивающие, как вторая кожа, чужая и отталкивающая. Но больше всего он ненавидел себя. Потому что это он позволил этому случиться – он не удержал сознание от своего двойника. Это он когда-то, в глупой юношеской отчаянности, провел тот проклятый ритуал, разорвавший его пополам. Это он не смог остановиться. Это он в тайне жаждал этой свободы и освободил себя. И теперь Он — тот, другой, темный, жестокий — жил внутри, как паразит, как тень, которая то и дело вырывалась наружу, оставляя после себя только обрывки воспоминаний, кровь, страх и этот ужас, этот всепоглощающий стыд. 

   Эван сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Что он натворил вчера? С кем был Феликс? О чем они говорили? Что за «дело»? 

   Мысли путались, как нити в руках сумасшедшего ткача. Он представлял себе худшее — заклинания, которые Он мог наложить, людей, которых мог убить, пытки, темную магию, кровь на руках… И самое страшное было то, что он не помнил. Но его тело помнило. Помнило усталость в мышцах, тупую боль в висках, горький привкус на губах — то ли от зелий, то ли от алкоголя, сигарет – а может, и всего вместе. 

   Дождь лил все сильнее, превращая улицы в мутные реки, а его самого — в призрака, бредущего сквозь ночь. Прохожие, редкие в этот час, шарахались от него, видя его взгляд — пустой, потерянный, устремленный куда-то внутрь себя, в ту бездну, где жил Он.

   Эван даже не заметил, как дошел до дома Конрада. Он просто остановился перед дверью, мокрый, дрожащий, с глазами, в которых читалась только одна мольба. 

   Спаси меня. От себя. От Него. От всего, что он совершил и даже не помнил. 

   И когда дверь открылась, и в проеме появился Конрад, Эван сначала даже не сказал ни слова. Он просто смотрел. Потерянно. Безнадежно. Как человек, который уже давно утонул, но все еще пытается дышать.

   Розье увидел замешательство друга от внешнего вида Розье, поэтому он поспешил убедить его в том, что перед ним «верный».

   — Конрад, это я, — голос Эвана дрожал. 

   Мгновение тишины. Конрад стоял на пороге, в какой-то странно помятой рубашке, будто не считал нужным привести себя в порядок, с палочкой наготове. Его обеспокоенный взгляд скользнул по Эвану — по коже, странной подводке на глазах, потекшей от дождя, черепам — и что-то в его глазах сжалось.

   — Опять он, Конрад, — тихо сказал Розье, опуская голову, сжимая пальцы в кулаки от бессилия. — Он снова что-то натворил. Я должен вспомнить, должен. Помоги мне.

   Больше ничего не нужно было говорить. Конрад шагнул в сторону, пропуская его внутрь квартиры, которую он решил снимать самостоятельно. Эван был этому несказанно рад – встречаться с кем-либо еще ему не хотелось в таком состоянии.

   Эван вошел, и дверь захлопнулась за его спиной, отсекая всех — и Пожирателей, и Феликса, и Его. Хотя бы на время он почувствовал себя в безопасности вместе с Конрадом. Осознав эту безопасность, Эван развернулся и налетел на Уилкиса, обняв его со всей силы, будто тот был его спасением. Он даже не задумался о том, что его куртка, рубашка, брюки – все промокло до нитки, и тут же промочило одежду Конрада. Он стоял так с минуту, тяжело дыша, едва сдерживая слезы отчаяния. Но его быстро бьющееся сердце под рубашкой, его надрывное дыхание – все это выдавало в нем трагедию происходившего.

Подпись автора

Конрад втянул его внутрь, и дверь захлопнулась, отрезав от ледяного дождя, от ночи, от всего того ужаса, что гнался за Эваном по пятам. Тепло квартиры обожгло кожу, но дрожь не унималась — она сидела глубоко, в костях, в самой крови, как будто тело наконец осмелилось выплеснуть наружу весь тот страх, что копился часами. 

   Руки Конрада скользнули под промокшую кожаную куртку, и Эван замер, словно боялся, что любое движение разрушит этот хрупкий момент. Пальцы Уилкиса впились в его спину, крепко, почти болезненно, и Эван почувствовал, как его дыхание замедляется, выравнивается в такт с дыханием другого. Он уткнулся лицом в шею Конрада, впитывая его запах — кожу, дым сигарет, что-то еще, неуловимо знакомое, что всегда ассоциировалось с безопасностью. 

   Ему не хотелось отходить. Не хотелось отпускать. Он сжал пальцами мокрую ткань рубашки Конрада, чувствуя, как та холодит его ладони, и потянул на себя, будто пытаясь сократить и без того ничтожное расстояние между ними. Его сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку — не от страха, не от паники, а от этого слишком сильного, слишком большого чувства, которое он даже не смел назвать. Конрад единственный, кто любит его. И он любит его в ответ.

   Конрад начал стягивать с него куртку, и Эван покорно поднял руки, позволив тому освободить его от мокрого груза. Каждое прикосновение прожигало кожу, оставляя за собой след, будто от огня. Он не сопротивлялся, когда пальцы Конрада скользнули к пуговицам рубашки, когда ткань, пропитанная дождем, соскользнула с плеч. Он просто стоял, дрожащий, почти нагой перед ним, и в этом была какая-то святость, какое-то признание — будто только так, только в этой уязвимости, он мог быть настоящим. Эван только поднял взгляд на него, который говорил больше, чем любые слова — я доверяю тебе.

   Конрад тоже не говорил ни слова, но его глаза говорили за него. В них читалось слишком многое — и забота, и боль, и что-то еще, что Эван боялся разглядеть слишком внимательно, потому что тогда ему пришлось бы признать, что это не просто дружба — это созависимость.

   Это было что-то глубже. Что-то опасное. Что-то, что могло разрушить их обоих. Но сейчас, в этой тишине, под шум дождя за окном, Эван позволял себе это. Он стал Конраду ближе. Позволял себе жаться ближе, когда Конрад накинул на него сухое полотенце и проводил в ванную комнату. Позволял себе закрыть глаза, когда пальцы вплелись в его мокрые волосы, откидывая их со лба. Позволял себе чувствовать — эту странную, болезненную близость, эту любовь, которую нельзя было назвать по имени, но которая жила где-то между их вздохами, между прикосновениями, между молчанием, которое значило больше, чем любые слова и действия. В них не было пошлости — только какое-то странное сближение, связь. И если бы Конрад сейчас поцеловал его — Эван даже не стал бы сопротивляться. Но он просто поднял глаза на друга, и увел их снова в сторону, позволяя вести себя в ванную.

   Горячая вода обожгла кожу, но Эван даже не дрогнул. Он медленно опустился в ванну, чувствуя, как дрожь наконец начинает отпускать его тело. Пар поднимался густыми клубами, застилая взгляд, но он все равно видел Конрада — тот сидел рядом с ванной, локти на коленях, сухая одежда в руках, пальцы сплетены, а в глазах — та самая смесь заботы и чего-то большего, от чего Эвану хотелось либо утонуть, либо схватить его за руку. 

   Конрад начал задавать ему вопросы. Голова Розье сразу стала тяжелой, но он постарался сосредоточиться.

   Эван откинул мокрые волосы со лба, но упрямая прядь снова упала на глаза. Он вздохнул, откинулся назад, чувствуя, как вода принимает его вес, как тепло проникает в самые закоулки его измученного тела. 
  — Я… очнулся на полу, — начал он медленно, будто неуклюже копался в собственной голове скальпелем, выковыривая обрывки воспоминаний. — Была кровь. Ритуальные ножи. Какие-то черные свечи… ядовитые, наверное. И этот ублюдок с кривыми зубами. Он смеялся. Спрашивал, где Феликс.

   Голос его дрогнул на имени Феликс. Конрад стиснул зубы, но промолчал. Эван закрыл глаза. 

   Кровь. Ножи. Свечи. Он чувствовал, как Он — тот, другой — где-то там, в глубине, будто смеется над ним. 
   — И эта одежда… — Эван провел ладонью по лицу, смывая несуществующую грязь. — Я выглядел как пародия на самого себя. Как… как Он.
   Последние слова вырвались шепотом, полным ненависти — к себе, к той части, что украла его жизнь. 

   Конрад молча протянул руку, провел пальцами по его мокрым волосам, откидывая их назад. Прикосновение было слишком нежным для простой дружбы. Эван на секунду задержал дыхание, потом резко нырнул под воду.

   Темнота. Тишина.

   Он хотел остаться здесь, где не было ни вопросов, ни воспоминаний, ни этого ужаса, что медленно поднимался из глубин сознания. 

   Но тогда —  Вспышка. Темная комната. Круги из свечей. Символы, нарисованные кровью. Феликс, стоящий в центре, с ножом в руке. И он сам — нет, не он, а Он — произносящий слова, от которых воздух звенел, как натянутая струна. 

   Эван вынырнул, задыхаясь, вода хлынула из носа и рта. 
  — Мы проводили ритуал! — вырвалось у него, голос хриплый, почти безумный. — Темный. С жертвоприношением. О боги, Конрад, что, если мы… что если я… 
   Он не договорил. Не мог. 

   Эван тряс головой, вода капала с ресниц, смешиваясь с чем-то горячим — слезами?.. 
   — Это было мое тело! Мои руки!

   Розье резко схватил Конрада за руку, его мокрые пальцы судорожно сжались вокруг запястья, словно он боялся, что тот исчезнет, если отпустит. Он потянул его вниз, заставляя опуститься на пол рядом с ванной, и прижался лбом к его ладони. Капли воды стекали с его лица, смешиваясь с дрожью, пронизывающей все тело.

  Их лица были так близко, что Эван чувствовал его дыхание. Это была преданность, граничащая с безумием. И он… цеплялся за это, как за последнее спасение.

   — Что он хочет от меня? — голос Розье был сдавленным, разбитым. — Он делает это специально. Он знает, что я ненавижу все это — кровь, ритуалы, эту... эту грязь. Он наслаждается тем, что я просыпаюсь в ужасе, не понимая, что натворил, — его дыхание участилось, ногти впились в кожу Конрада, но тот даже не дрогнул. — Он ненавидит меня так же, как я ненавижу его. Но он опаснее меня. Хитрее.

   Тишина повисла между ними, тяжелая, как предгрозовой воздух. А потом Эван поднял глаза — полные страха, вины, отчаянного вопроса.
   — Он хочет меня задеть... хочет, чтобы я каждый раз страдал от его действий… — и вдруг Эван кое-то осознал, и паника сжала горло. Он еле-еле проговорил, — Он еще ничего не делал тебе? — слова вырвались шепотом, словно даже произнести их вслух было невыносимо. — Не пытался?

   Губы его дрогнули. 
   — Потому что я не позволю ему что-то сделать тебе.

   В этих словах была не просто забота — это была готовность убить даже часть себя — лишь бы защитить того, кто остался единственным светом в его тьме.

   Пальцы Эвана коснулись его собственного лица, стирая с него всю усталость и тревожные мысли. Большие пальцы провели по скулам, стирая капли воды — или слезы. Или все вперемешку. Он закрыл глаза. Но когда он снова открыл их, в его взгляде уже не было страха. Только решимость. 
   — Если он подойдет к тебе... дай мне знать, обещаешь? Пообещай, что расскажешь мне все. И сейчас, если тебе есть, что сказать — говори.

   Он знал, что Конрада не нужно защищать. Наоборот — защищать тут нужно было его, Эвана, который, кажется, сходит с ума. Но он настолько яростно готов был бороться за единственного, кто его принимает, что был готов заплатить любую цену.

Подпись автора

"Опять Феликс..." — прошептал Конрад, и в его голосе звучала усталая горечь. Эван сжал зубы, ведь он понимал, как это все уже надоело им обоим.

   Эвану стало больно — не физически, а где-то глубже, в той части души, что до сих пор верила, что Феликс когда-то был его другом. Он резко наклонился вперед, и мокрые отросшие пряди волос коснулись воды, растекаясь по поверхности, как чернильные пятна. 

   Конрад помолчал, потом тихо спросил чья кровь была на Эване. Если бы он только знал… если бы он знал. С каждым разом становилось все страшнее и страшнее. Что следующее? Его поймают на месте преступления?

   Эван замер. Потом медленно покачал головой. 
  — Я не знаю, — его голос сорвался, стал хриплым. — Я не знаю, чья она. Я вообще ничего не знаю! Конрад, все становится только хуже и хуже.

   Последние слова вырвались почти криком. Паника накатила с новой силой, сжимая горло, заставляя сердце биться так сильно, что казалось — оно вот-вот разорвется. Он схватился за край ванны, пальцы побелели от напряжения. 
   — Мне так плохо... — прошептал он, и в этом признании была вся его беспомощность. Конрад не стал говорить пустых утешений. Он просто положил руку на его плечо, крепко, почти до боли.

  "Этот Эван – не ты. Ты должен это помнить."

   Розье кивнул. Машинально. Пусто. 
   — Но это мои руки, — голос его был мертвым. — Мое тело. Мои заклинания. Я все равно делаю это – своими руками.

   Конрад стиснул зубы. Он не любил, когда его Эван начинал обвинять себя в поступках другого. И сам Розье понимал это, но чувство вины пожирало изнутри.
   — Но я чувствую себя виноватым! — Эван резко поднял голову, и в его глазах стояла ненависть — к себе, к Феликсу, к той части, что заставляла его просыпаться в крови. —  Я не могу просто... забыть. Отмахнуться. Я не могу. Ты же знаешь меня.

   Конрад наклонился ближе. Его глаза горели, он поддерживал Розье как мог. Ему хотелось поддержать, но они оба сгорали в бессилии. И его взгляд словно шептал одни и те же слова: "Ты не один. Я здесь. И я не дам ему сломать тебя."

   Эван задрожал. Он хотел верить. Отчаянно. Но... 
  — А если однажды он окажется сильнее? Придется что-то делать…
   Он не хотел озвучивать радикальных шагов, но уже не первый раз думал об этом. И это пугало его еще сильнее.

   Эван закрыл глаза. Он не знал, спасет ли это его, но пока Конрад был рядом — он хотя бы мог дышать.

   Эван обхватил себя руками, пальцы впились в кожу так сильно, что остались белые следы, но он не чувствовал боли — только пустоту. Вода в ванной уже остывала, но он даже не заметил, как тепло ушло, оставив лишь липкий холод на коже. Его взгляд, мутный и расфокусированный, уставился в воду, где отражалось его же лицо — бледное, с темными кругами под глазами, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу и вискам. 

   Он чувствовал себя преданным. Не только собой — той другой частью, которая гуляла по ночам, смеялась с Феликсом, пачкала его руки в крови, а потом исчезала, оставляя его одного разгребать последствия, но и всеми остальными. Друзья, которые отвернулись. Констанс. Она выбрала Его — того, другого, сильного, жестокого, того, кто не дрожал в углу, не мучился угрызениями совести. Она даже не попыталась понять, что с ним происходит. Просто ушла. И остался только Конрад. Единственный, кто смотрел на него и видел не монстра, не жалкую тень, а человека. И от этого было еще больнее, потому что Эван знал — он причиняет ему страдания. Каждый раз, когда просыпается в луже крови. Каждый раз, когда Конрад вынужден отмывать его, успокаивать, собирать по кусочкам. 

  Он разрушает его. Так же, как разрушает себя. 

   Эван шмыгнул носом, но слез не было — только жгучая сухость в глазах, будто он выплакал все давным-давно. Он хотел исчезнуть. Раствориться в этой воде, стать ничем, просто перестать существовать, чтобы больше не мучить ни себя, ни Конрада. 

   Но даже этого он не мог себе позволить, потому что тогда Он останется, и сделает с Конрадом что-то ужасное. 

   Эван сжал веки, но образы не уходили — кровь, ножи, смех Феликса, пустые глаза жертвы, чье лицо он даже не мог вспомнить. 

   Чья это была кровь? Кого они убили? Он не знал, и от этого безысходность сжимала горло тугой петлей.

   Вода стала совсем холодной, но Эван даже не пошевелился. Он просто сидел, обхватив себя руками, и смотрел в пустоту. Потерянный, одинокий, разбитый. И единственное, что еще связывало его с этим миром — это тепло руки Конрада, лежащей на его плече. 

   Но надолго ли?

   Эван замер, ледяные пальцы ужаса сжали его горло, когда слова Конрада вонзились в сознание, как отравленный клинок.

   Другой Эван разгромил лавку! Его лавку. Единственное, что у Конрада было свое, и благодаря чему они могли вернуть все на круги своя. 

   В глазах поплыли черные пятна, сердце колотилось так, словно рвалось наружу, разрывая грудную клетку изнутри. Эван рванулся вперед, вода хлынула через край ванны, но он не чувствовал ни холода, ни скользкого дна под коленями. Его пальцы впились в запястье Конрада, ногти оставляли багровые полумесяцы на коже, но он не видел этого — видел только разгромленные полки, осколки склянок, годами собранные травы, растоптанные в грязь. 
   — Мы должны убить его, — голос Эвана был хриплым шепотом, губы дрожали, обнажая сжатые зубы. — Вырвать из меня, выжечь, я не позволю ему... я не... 

   Он задыхался. В висках стучало: монстр, монстр, монстр. 

   Конрад пытался что-то сказать, его губы двигались, но Эван не слышал. Только обрывки фраз: "...бездарность... не придумал... не смог защитить..." 
   — Нет! — Эван рванул головой, мокрые волосы хлестнули по лицу. — Это я не смог! Я подпустил его слишком близко, я слабый, я... 

   Голос сорвался в надрывный шепот. Он схватился за голову, ногти впились в кожу, будто пытаясь разорвать череп, выдрать ту тварь, что жила внутри. 
   — Он смеется надо мной! Он знает, что я не могу его остановить! 

   Конрад резко наклонился, схватил его за лицо, заставил поднять взгляд. Он говорил, что Эван не виноват, но Эван так не думал. 
   — Но это МОЕ ТЕЛО! — Эван взревел, голос сорвался в хрип. — Мои руки ломали твои вещи! Мой голос орал тебе гадости! Я ДОЛЖЕН КОНТРОЛИРОВАТЬ ЭТО!

   Он бил кулаком в грудь, снова и снова, пока боль не стала единственным, что он мог чувствовать. Конрад не останавливал. Потому что знал — иногда боль — единственное, что напоминает: ты еще жив. 
   — Я ненавижу его, — Эван захлебнулся собственным дыханием. — Я ненавижу себя за то, что он есть. И я... я не знаю, как это исправить. 
   
   Он обмяк, голова упала на плечо Конрада. Вода остыла. Слезы высохли. Осталась только тьма — и два сломленных человека, держащихся друг за друга, как за последний якорь в шторм.

   Эван вырвался из ванны, словно его гнало невидимое пламя. Он быстро схватил полотенце и обернул им бедра, но он даже не пытался вытереться — вода стекала с него ручьями, оставляя за собой темные следы на старом паркете. Он шагал по комнате, как загнанный зверь, голос срывался на хриплый шепот, затем взлетал до истеричного вопля. 

   — Мы можем заточить его. Навеки. Заковать в его же собственный разум, замуровать там, где он не сможет выбраться… — Пальцы Эвана судорожно сжимали воздух, будто он уже чувствовал под ними горло своего двойника. — Или… или найти тот ритуал, что разделил нас, и сделать наоборот — стереть его! Сжечь его душу, пусть даже моя сгорит вместе с ней! 

   Он резко обернулся к Конраду, глаза горели лихорадочным блеском. 
   — Есть артефакты… в Борджине и Берксе… те, что пожирают память. Мы могли бы… — Эван говорил очень быстро, будто боялся не успеть досказать мысль, а Конрад молчал. Но его бледное лицо, сжатые кулаки говорили сами за себя — он видел, как Эван катится в пропасть. 

   Эван не останавливался. 
   — Или… или я могу просто умереть. Да, да! Если я умру, он умрет вместе со мной. Это же логично, верно? — На губах появилась безумная улыбка, взгляд скользнул по столу и нашел небольшой фамильный клинок Конрада. — Один удар — и все закончится. Навсегда. 

   Он замер посреди комнаты, дрожа всем телом. Вода с его волос капала на пол, звук каждой капли отдавался в тишине, как удар молота. И тогда Конрад наконец заговорил. Голос его был тихим, но в нем дрожала ярость. 

   Эван застыл, а шагнул вперед. Еще шаг. Они стояли лицом к лицу, пока Эван задыхался. 
   — Что мне делать?! — его голос сорвался в крик. — Я не могу так больше! Я не хочу быть им!

   Он схватил Конрада за плечи, встряхнул. 
  — Мы найдем другой способ. А если нет, то пусть это будет смерть.
   Эван закрыл глаза. Впервые за долгое время — он позволил себе поверить, что смерть — это только начало.

Подпись автора

Внутри Эвана горела пустота — не холодная, а обжигающая, словно кто-то выжег все, что когда-то наполняло его душу, и оставил лишь пепел, развеивающийся с каждым вздохом. Он стоял на краю самого себя, чувствуя, как трещины на его душе расходятся все шире, и если он сейчас пошевелится — рассыплется в прах. 

Конрад. Единственный, кто остался. Когда-то он был просто другом. Слишком навязчивым, слишком жадным до его внимания. Эван отталкивал его, потому что хотел всего — славы, власти, восхищения, мира, лежащего у его ног. Он не понимал тогда, что такое настоящая близость. 

А теперь… Теперь он понимал. Конрад был якорем в этом бесконечном шторме. Последней нитью, связывающей его с реальностью. Когда все остальные отвернулись — он остался. 

Фредерик Эйвери — темная лошадка, чьи глаза всегда смотрели сквозь него, будто высчитывая, какую выгоду можно из него выжать. 

Феликс Мальсибер — друг, который на самом деле никогда не был другом ему, а только Ему, той черной тени, что смеялась в глубине его сознания. 

Констанс. О, Констанс. Его жена, которая когда-то клялась любить его у брачного алтаря, смотрела на хорошего Эвана с отвращением, словно он был ошибкой, которую нужно стереть. Она выбрала Его — сильного, уверенного, безжалостного. Того, кто не дрожал по ночам, не мучился угрызениями совести, не был слабым.

И теперь Эван стоял один. Или… Нет, не один. Конрад был здесь. И в этом была вся боль и вся благодать, потому что Конрад любил его несмотря ни на что. Любил его хорошего — сломленного, испуганного, несовершенного. Любил его плохого — хотя тот и разгромил его лавку, хотя плевал ему в душу, хотя пытался оттолкнуть. Любил его целиком, даже когда сам Эван ненавидел себя до остервенения. И теперь… Теперь Эван любил его в ответ. Не так, как раньше — снисходительно, с легким раздражением, будто Конрад был назойливой тенью. А безумно, отчаянно, как последний оплот адекватности. Как утопающий любит соломинку, за которую хватается. Как путник в пустыне любит последний глоток воды. Как мертвец любит того, кто еще верит, что его можно вернуть к жизни. 

Он поднял глаза — и увидел в взгляде Конрада то же самое. Ту же боль, ту же преданность, ту же любовь, которая давно перестала быть просто дружбой, но которую они оба боялись назвать по имени. И в этот момент Эван понял: Он не сдастся. Не ради себя. Ради него.
Потому что если он исчезнет — Конрад останется один, а этого он не допустит никогда.

Между плохим и хорошим была неравная война — Эван это понимал, но ничего не мог сделать, а вот Конрад — пытался. Он не боялся — он делал.

Конрад был перед ним, его пальцы сжимали плечи Эвана так крепко, что должно было быть больно — но Эван ничего не чувствовал. Только пустоту, бессилие, стыд.

"Он не сильнее тебя"
Голос Конрада был низким, почти рычанием, он пытался убедить Эвана в том, что он справится в этой войне.

"Он просто хочет, чтобы ты так думал. Он играет с твоей головой. Он хочет, чтобы ты сломался."
Проносилось у Эвана в голове, пока он слушал аргументы Конрада.

Розье хотел верить. Отчаянно хотел. Но как? 
— Он уже выиграл, — прошептал Эван, и его голос звучал как треск сухого листа под ногой. — Он разгромил твою лавку. Он украл мою жену. Он дружит с теми, кто должен был быть моими друзьями. А я… — он задохнулся, сжал кулаки, ногти впились в ладони. — А я что сделал в ответ? Ничего. Ни-че-го.

Он рванулся вперед, схватил Конрада за рубашку, прижал мокрый лоб к его плечу. 
— Но это нечестно! — голос Эвана сорвался в хрип. — Он бьет, а я даже не могу пошевелиться! Он разрушает тебя, а я… я просто терплю! Как мы будем с ним бороться, Конрад? Как?! 

В его голосе была безысходность человека, который уже проиграл, но все еще пытается кричать в пустоту. Конрад молчал секунду. Потом его руки обхватили Эван за голову, пальцы впились в мокрые волосы. Но было уже поздно, Розье уже соскочил и умчался в гостиную.

"Он хочет, чтобы ты боялся. Чтобы ты ненавидел себя. Чтобы ты сдался"
Думал Эван, анализируя все сказанные Конрадом слова, меряя шагами комнату, выдвигая безумные теории о своей смерти, чем изрядно пугал друга.

Конрад заставил Эвана посмотреть ему в глаза, а те бегали бешено, как у загнанного зверя, поэтому через пару секунд пришлось закрыть глаза. Он не мог так жить дальше. Но не мог и сдаться, потому что Конрад был прав.  Это была война. И если он отступит — проиграют оба. 
— Я… не знаю, как, — прошептал он. 
Конрад был рядом, был обеспокоен не меньше его самого, и в этот момент Эван понял — он больше не один. Да, он слаб. Да, он боится. Но Конрад — его оружие, и его щит. И пока они вместе — у них есть шанс. Даже если этот шанс — один на миллион.

Эван стоял посреди комнаты, вода с его тела стекала на пол, образуя темные пятна на потертом паркете. Его руки дрожали, голос был сдавленным, будто кто-то сжимал ему горло. 

— Если придется убить себя, чтобы убить его… я сделаю это, — прошептал он, и слова звучали как приговор. 

Конрад просто шагнул вперед, обхватил Эвана руками, прижал к себе так крепко, что тот едва мог дышать. Губы Конрада почти коснулись его уха, и он выдохнул, что умрет вместе с ним. Он сказал это тихо. Спокойно. Как констатацию факта.

Эван замер. Потом его дыхание прервалось, грудь болезненно сжалась, и он прошептал: 
— Я люблю тебя, — голос сорвался, слова вышли скомканно, неровно, но в них не было ни капли сомнения. — Ты мой единственный друг.
Руки Конрада сжали Эвана еще крепче. Потом он медленно отстранился, взял полотенце и начал вытирать его плечи, спину, руки — медленно, методично, будто пытаясь стереть не только воду, но и весь этот ужас, всю боль. И… попросил рассказать о ритуале.

Конрад выдвигал много теорий о том, как победить Плохого, эту чертову обратную сторону зеркала… а Эван молчал, не отвечая пока ни на один вопрос. Он думал…

Эван зажмурился. Голова раскалывалась, будто кто-то внутри бил кулаками по черепу, не давая думать, но он должен был вспомнить. 
— Я… я помню… Подземелья Розье… — начал он, голос хриплый, прерывистый. — Алтарь из черного камня… На нем… на нем лежали…

Он схватился за виски, стиснул зубы. 
— Заяц. Ворон. Змея. И… кошка. — Картины всплывали в сознании, обрывочные, как старые фотографии, выцветшие по краям. — Мы резали их… по кругу… кровь стекала руны родового алтаря.

Головная боль усиливалась, пульсировала в висках, но он продолжал, сквозь боль, сквозь сопротивление Его, который не хотел, чтобы он вспомнил. 
— Эйвери… он читал заклинание… а я… я держал нож… убил змею. — Эван открыл глаза. — Конрад… я помню, — и в его голосе была не просто память, в нем было понимание того, что они сделали, того, что теперь придется исправить ему и Конраду.

Эван зажмурился, его пальцы впились в виски, будто пытаясь физически вырвать воспоминания из собственного сознания. Губы шевелились, бормоча обрывочные фразы, словно он говорил не с Конрадом, а с призраками прошлого. 

— Эйвери… смотрел мне в глаза… — голос был хриплым, прерывистым, будто слова продирались сквозь колючую проволоку. — Наши руки… сплетены… над алтарем… — Он резко вдохнул, будто задыхаясь, и его веки дрожали, словно под ними мелькали те самые картины — кровавые, сюрреалистичные. — Дыхание… наше… бешеное… как у зверей… 

Конрад молчал, не перебивая, лишь следил за каждым его движением, готовый подхватить, если тот рухнет. 
— Заяц… змея… ворон… кошка… — Эван выдохнул, и в его голосе прозвучало что-то вроде омерзения. — Они должны были дать нам их силу… их хитрость, их ловкость… но… — он резко тряхнул головой, будто отгоняя наваждение. — Я думал только об одном… хотел вырвать его из себя… свою темную часть… и поэтому… поэтому все пошло не так… 

Глаза его метались, словно ища в пустоте ответы, которых не было. 
— Эйвери… он что-то сделал… он…  — и вдруг — вспышка, озарение на грани безумия — Эван замер. Потом его глаза вспыхнули — не буквально, а метафорически, будто в них будто зажглись два маленьких адских пламени. — Книга от Эйвери… подарок мне на день рождения, — прошептал он, и голос его вдруг стал звонким, почти детским от внезапного восторга. 

Конрад насторожился. Впервые он услышал что-то про книгу, но Эван уже не слушал. Он вскочил, схватил Конрада за плечи, тряхнул его так, что тот едва устоял. 
— Книга! — он почти кричал от возбуждения. — Ритуальная книга! Она осталась там, в подземельях, у алтаря! Мы не забрали ее! Она ТАМ! — Его смех прозвучал резко, почти истерично, и в нем было что-то пугающее — не радость, а лихорадочная надежда, граничащая с безумием. — Она все объяснит! Мы сможем понять, что пошло не так! Мы сможем… исправить это все! — Он отпустил Конрада, сделал шаг назад, руки его дрожали, пальцы сжимались и разжимались, будто уже хватали ту самую книгу. — Мы должны спуститься туда. Сейчас. Прямо сейчас. 
И в его глазах горело нечто, от чего даже Конрад, привыкший ко всем его перепадам, на мгновение почувствовал холодок по спине. Это была не просто решимость. Это была одержимость. Та самая, что когда-то привела его к этому проклятому ритуалу.

И вдруг… Эван внезапно замер. Его пальцы впились в волосы, сжали их в кулаки, будто пытаясь удержаться за реальность. 
— А-а-а-а! — крик вырвался из его горла хриплый, разодранный, словно его вытягивали наружу сквозь узкую щель. Он согнулся пополам, руки обхватили голову, ноги подкосились. Эван задыхался, слова вылетали прерывисто, сквозь стиснутые зубы. — Он…
И в этом коротком слове стало все понятно.

Эван резко дернулся, будто его било током. 
— Не говори… ему… про книгу… — прошептал он, голос уже терял силу, звучал чужим, далеким. — Пожалуйста… 

И вдруг — тишина. Такая резкая, почти угрожающая после криков борьбы и отчаяния. Эван замер. Потом медленно, неестественно плавно, начал выпрямляться. Мышцы напрягались, суставы выравнивались, шея вытянулась, будто его поднимали за невидимые нити. И когда он наконец поднял голову — Конрад увидел. Эти глаза… Острые. Дерзкие. Совсем не того Эвана, которого он любил. Этот Эван усмехнулся нагло. 
— Ну и сценка, да? — его голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Вы тут, я вижу, очень занятны были. 

Он огляделся, насмешливо склонив голову: Конрад, бледный, с расширенными зрачками; мокрые следы на полу; он сам — в одном полотенце, как будто его только что вытащили из воды. 
— Интересно, чем это вы тут без меня занимались? — он щелкнул языком, притворно-разочарованно. — Я помню, мне было чертовски весело, а теперь… вот.

Он сделал шаг вперед, и к его удивлению Конрад не отступил. Эван протянул руку, грубо взял Конрада за подбородок, притянул ближе. 
— Что ты задумал, а? — прошептал он, губы искривились в ухмылке. — Спелся с ним? Шептались за моей спиной?

Другой Эван отпустил его, фыркнул и повернулся, решительно направляясь в коридор.
— А где мои вещи? — он наклонился, поднял с пола смятые брюки, потряс их так, что из них посыпались разломанные сигареты и какие-то монеты. — Брошены, как тряпки. Как мило.
Из кармана он достал пачку сигарет — хороший Эван никогда не курил, но плохой — закурил, небрежно щелкнув самой обыкновенной маггловской зажигалкой, и сделал глубокую затяжку. Дым вырвался из его губ кольцами. 

— Боюсь даже спросить, — он усмехнулся, глядя на Конрада сквозь дым, — почему моя одежда валяется в коридоре, мальчики?
В его голосе было что-то леденящее, насмешливое. Не ярость. Не угроза. Уверенность. Он знал, что хозяин положения. И Конрад это понимал, но он не отводил глаз, потому что теперь он знал их тайный секрет. 

Книга. Подземелья Розье. И другой Эван еще не догадывался, что они об этом узнали.

Он стоял, расправив плечи, словно его нагота была не случайностью, а демонстрацией — смотри на меня, я не такой зажатый, как он. Сигарета между пальцев, дым клубился вокруг, окутывая его в дымчатый ореол, будто он сам был чем-то не совсем материальным.

Его взгляд — острый, как лезвие, скользил по Конраду сверху вниз, насмешливый, оценивающий. Он затягивался медленно, нарочито, выпуская дым через слегка приоткрытые губы, будто дразня. 
— А я думал, ты мой друг, — произнес он наконец, голос тихий, но с ледяной жилкой. Не упрек. Не вопрос. Констатация предательства. 

Он усмехнулся, уголок губ подрагивал, но в глазах не было веселья — только холодная злость. 
— Что ж… — он сделал еще одну затяжку, наслаждаясь тем, как Конрад напрягается, — ты сделал свой выбор. Но почему он?

Дым вырвался кольцами, поплыл к потолку, а он следил за ним взглядом, будто это было важнее, чем человек перед ним. Потом, не спеша, перевел глаза обратно на Конрада. 
— Мне вот интересно… — голос стал еще тише, почти шепотом, но от этого — еще опаснее, — что он тебе такое нашептал, что ты решил играть против меня?

Пауза. 

Сигарета притушилась между пальцев, пепел упал на пол. Он даже не посмотрел. 
— Или… — он наклонился чуть ближе, глаза сверкали, — ты сам что-то задумал по отношению к нему? Поделись со мной, я клянусь, что не расскажу ему.

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как нож, занесенный над жертвой. Он не ждал ответа, он уже все понял, и теперь просто играл свою жестокую игру.

Подпись автора