Лоркан Эрхарт всегда считал, что любовь — это единственное, ради чего стоит жить. Даже тогда, когда он уже не был жив в привычном смысле этого слова. В юности, до своего превращения, он был мечтателем, цепляющимся за свет в других людях, словно мог найти в них частичку себя. После — стал чужим в своем собственном теле. Но все изменилось, когда появилась Ки. 

   Ки была бурей, сумевшей прорваться сквозь холодную пустоту, которая заполнила его после превращения. Она была огнем, от которого Лоркан не мог отвести взгляд, не желая признать, что этот огонь его сожжет. Она была всем, чего он жаждал: ее резкость, ее смех, ее загадочность. И ее запах… Он был сладким, дурманящим, лишающим всякого самоконтроля. Этот запах всегда был рядом, пропитывая каждое их свидание, каждый поцелуй. Он оставался на его одежде, на его теле, в его комнате, в его гримерках. Лоркан чувствовал его почти всегда где-то рядом…

   Эрхарт влюбился так, как влюбляются те, кто отчаянно жаждет быть понятыми. Для него Ки стала ответом на все вопросы, которые он боялся задать. Он восхищался каждым ее движением, каждым жестом, каждым словом, ее голосом и заботой к нему. Она давала ему ощущение, что он все еще может быть человеком, что он может быть любимым. Не изгоем общества, кровожадным вампиром, от которого сторонятся и к которому не подпускают своих близких, а нормальным парнем, которые может вписаться в общество, переполненное стереотипами.

   Но правда, как всегда, оказалась мрачной и болезненной.

   Он понял все случайно. Однажды после очередного концерта, листая старую книгу о вампирах, он наткнулся на описание связи между создателем и обращенным. Там говорилось о том, что обращенный вампир всегда чувствует своего создателя, даже не осознавая этого. Чем сильнее связь, тем сильнее зависимость. И запах. Тот самый запах, который казался Лоркану неземным, был подсознательным откликом на ее кровь, на ее власть над ним. 

   Ки была той, кто превратил его в вампира. Той, кто лишил его человечности. Но она никогда не признавалась ему в этом.

   Лоркан закрыл книгу, чувствуя, как его сердце, которое давно перестало биться, словно разрывается на части. Все, что он любил в ней, все, что связывало их, оказалось ложью. Она забрала у него жизнь, а затем заставила полюбить ее за это. Он не мог простить. Не мог отпустить. 

   И тогда он решил, что единственный способ справиться с этим — разрушить самого себя. Если не оставить ничего от прежнего Лоркана, то жизнь будет проще. К счастью, его жизнь в последнее время и без того круто поменялась, так что ему не составило труда отдаться этому пороку.

***

   В ту ночь в баре все было на грани. Толпа ревела, оглушая звуками крики его собственной души. Лоркан стоял на сцене, и рвал струны гитары. Он пел, откликаясь в душах его слушателей. И пусть их было не очень много, зато все они были его настоящими фанатами. Его темные волосы спадали на лицо, скрывая глаза, полные боли и ярости. Именно эти чувства позволяли ему больше выкладываться на сцене, отдавая слушателям часть своей безудержной энергии.

   Музыка была его спасением и его проклятием. Она делала его свободным, но и обнажала всю его уязвимость перед сотнями глаз. На сцене он чувствовал себя одновременно всемогущим и совершенно сломленным.

   Лоркан зажмурился, пытаясь утопить воспоминания о Ки в грохоте гитар и барабанов, но ее образ преследовал его. Он видел ее даже сейчас — ее волосы, ее взгляд, ее губы. Все то, что он ненавидел и обожал одновременно. 

   После концерта он не ушел, как обычно. Вместо этого он соскользнул в темный угол бара, где напитки текли рекой, а люди, опьяненные музыкой, не замечали его затравленного взгляда. Он пил подряд все, что попадалось под руку, смешивая огневиски с чем-то гораздо более темным.

   В последнее время каждый его концерт заканчивался так. Прежде он бы отказался, он всегда выступал на трезвую голову, а большое внимание его смущало. Он не оставался после концертов на вечеринки в барах, он не засиживался в гримерных с фанатами. Теперь он решил все это превратить в свою новую жизнь. Лоркан запутался во времени, он знал лишь, что с Ки он не общался уже очень давно, с того самого момента, как в его голову закрались подозрения о ее преступлении.

  — Лоркан, ты не в порядке? — спросил у него бармен, который его знал еще с самого начала своих выступлений, когда о нем не знал еще никто, но Эрхарт даже не поднял глаз в ответ, впившись в бутылку.
 
   Он не был в порядке. И, вероятно, никогда больше не будет. Но это не имело значения. Ведь в ту ночь он решил, что разрушит свою прежнюю жизнь до основания. Ему больше нечего терять. 
   Ему даже это понравилось.

   Лоркан точно знал, что на сцену он еще вернется. Вернется, чтобы снова кричать миру о своей боли и ненависти, о любви, которая сломала его, и о том, что он никогда не сможет стать прежним. Будучи человеком творческим, он очень ярко переживал подобное. И это помогало ему творить все более эмоциональные вещи.

   Когда на баре стало достаточно людно, настало время перебираться дальше.
   Гримерка после концерта напоминала хаотичный улей. В воздухе витал запах алкоголя, сладковатый аромат духов и легкая металлическая нота крови. Девчонки с сияющими глазами толпились вокруг Лоркана, словно мотыльки вокруг пламени. Каждая из них хотела прикоснуться к нему, услышать его голос или хотя бы украдкой поймать его взгляд.

   В приглушенном свете, под аккомпанемент рваной гитарной музыки, играющей с магического проигрывателя, молоденькие девчонки кружили вокруг Лоркана, словно завороженные. Они смеялись, щебетали, порой пытаясь перекричать друг друга, чтобы добиться его внимания. Их глаза блестели от восторга и огневиски, который щедро разливался повсюду.

    Лоркан, расслабленно раскинувшись на диване, выглядел как главный дирижер этого хаоса. Его черная рубашка была расстегнута, обнажая бледную кожу и сеть тонких серебряных цепочек. Пирсинг на губе и серьги поблескивали в свете свечей, расставленных по углам комнаты. Он пил огневиски прямо из горла, а затем передавал бутылку одной из девочек, которая тут же краснела и благодарила его за эту честь. 

   Иногда он наклонялся к той, что была ближе всех, обвивавшей его шею руками, и шептал что-то едва слышное и заставлял ее заливаться смущенным смехом. Но были моменты, когда его золотистые глаза вдруг сверкали хищным блеском, и он ловко и почти нежно прижимался губами к шее очередной девушки. В помещении раздавался тихий вскрик — то от неожиданности, то от удовольствия.
   Лоркан был хищником, и каждая из них, кажется, готова была стать его жертвой, лишь бы ощутить внимание музыканта. Его вампиризм – стал его фишкой, желанной и необычной.

   Он чередовал нежность с порывами грубой страсти, словно наслаждаясь контрастом своих эмоций. Те, кто не решался приблизиться, просто смотрели, обняв друг друга, или пытались сделать колдографии на фоне хаотичного веселья. Лоркану было все равно — он был в центре своего мира, пьян и окрылен этой болезненной иллюзией любви и поклонения.

   Но его самоуверенность слегка дрогнула, когда он почувствовал знакомый запах. Ки. Это был едва уловимый, но обжигающий аромат, который он никогда не путал ни с чем другим. Лоркан замер на мгновение, но тут же взял себя в руки, лишь усмехнувшись. 

   Когда Ки вошла в гримерку, девушки заметно притихли. Ее появление словно изменило атмосферу. Высокая, с красивыми волосами, уложенными в небрежный пучок, с ее фирменным дерзким взглядом, Ки выглядела чужой среди этой толпы восторженных поклонниц. Ее взгляд остановился на Лоркане, который, не стесняясь, обнимал очередную девушку, позволив той устроиться у него на коленях.
    — Какой сюрприз! — проговорил он с издевательской улыбкой, делая большой глоток огневиски. — Решила присоединиться? Проходи, не стесняйся!

   Перед этим концертом он заведомо долго игнорировал Ки, когда узнал обо всем. Он не хотел ее видеть, потому что знал – удержаться не сможет. Он все еще принадлежал ей, и будет принадлежать, потому что эту связь не разрушить никакими силами. Как бы он не сопротивлялся, что бы не делал – он связан с ней, а она с ним.

   Некоторые девушки смущенно опустили глаза, одна из них даже покраснела и поспешила сделать шаг назад, освобождая Ки дорогу. Парочка подружек мягко проскочили мимо Ки, уходя прочь с вечеринки. Лоркан наслаждался напряжением, намеренно притворяясь равнодушным, а затем медленно провел пальцами по шее девушки, сидящей рядом. 
   — Прости, что не отвечал, — небрежно бросил он. — Я был занят.
  Лоркан намеренно громко рассмеялся. Он заметил, что Ки увидела покусанных девушек, а ведь она много раз повторяла ему, что нельзя бездумно кусать людей, это может плохо кончиться. У нее всегда были на этот случай припасены пакеты с кровью, которыми она делилась с Лорканом. И раньше он всегда пил только из них. Но в последнее время он своим принципам изменил…

   Ки не дала себя смутить. Ее глаза были полны злости, боли и чего-то еще, что заставило Лоркана ощутить, будто он слишком далеко зашел. Однако он не подал виду, что его это хоть как-то волнует. Он готов был высказать ей все, что думал. Все, что причинило ему боль.

   — Проходи, присаживайся, — улыбнулся он, делая глоток огневиски, затем протягивая ей бутылку. — Будешь? Мы тут веселимся, присоединяйся. Не стой на пороге.
   Однако стоило ему пригласить Ки, как его девчонка соскочила с его колен и тоже убежала прочь вслед за большинством. Как будто они все почувствовали, что запахло жареным.
   — Ты мне так всех распугаешь. Почему ты такая серьезная? Что-то случилось? Поделись с нами!

Подпись автора

Гримерка была наполнена густым запахом духов, пота и алкоголя. Смех, визг, музыка — все сливалось в единый хаос, который Лоркан Эрхарт называл теперь своим миром. Он сидел на диване, облокотившись на спинку, с бокалом вина в одной руке и сигаретой в другой. Его глаза, холодные и насмешливые, скользили по фанаткам, которые окружали его, как мотыльки, летящие на огонь. Они хихикали, перешептывались, бросали на него восхищенные взгляды. Он делал вид, что ему это нравилось. Нравилось их внимание, их поклонение, их кровь. Лоркан пытался не задумываться о том, что именно к такой славе он никогда не стремился, и всегда ставил творчество выше низменных ценностей.

   — Лоркан, ты такой… опасный, — прошептала одна из девушек, прижимаясь к нему. Ее шея была обнажена, и на ней виднелись следы его укусов.

   Он ухмыльнулся, обнажив клыки.
   — Опасный? Может, просто голодный?

   Девушка засмеялась, но ее смех оборвался, когда дверь гримерки распахнулась с грохотом. В проеме стояла Ки Лебланк. Ее глаза горели холодным огнем, а губы были сжаты в тонкую линию. Она была прекрасна, как всегда, но сейчас ее красота казалась ледяной и смертоносной.

   Ее серьезный голос был тихим, но таким резким, что девчонки мгновенно замерли. Все засуетились, схватили свои вещи и, бросив на Лоркана последние испуганные взгляды, поспешили к выходу. Он не стал их останавливать. Его внимание было приковано к Ки. Она закрыла дверь и повернулась к нему, скрестив руки на груди.

   Конечно же, она начала не с простых обвинений, а сразу зашла с козырей, назвав его идиотом. И хоть ее слова и прозвучали как удар кнута, Лоркан только ухмылялся. Эрхарт медленно поднялся с дивана, его движения были нарочито небрежными. Он подошел к ней, улыбаясь, но в его глазах читалась дерзость и вызов.

   — Каких неприятностей? От кого? От тебя? — Он оглядел ее, словно оценивал опасность, но потом только нахмурил брови и отошел в сторону. Гримерка уже опустела, остался только сладких запах духов и алкоголя.

   Ки не отступила, ее глаза сверкали. Только наедине с ним, в те прекрасные минуты, когда между ними был покой и умиротворение, она могла быть нежной. В обычной жизни Лебланк была довольно холодной и даже жесткой. Лоркан не видел ее в настоящем гневе, но был уверен, что она в нем страшна. Однако сейчас и его самого переполняла злость.

   — Запрещаешь? — он наклонился к ней, его голос звучал насмешливо. — С каких это пор ты стала мне что-то запрещать, Ки? — Он сделал шаг назад, развел руками. — С чего ты взяла, что можешь так говорить мне? Ты себя ставишь выше? Интересно услышать почему.
   Он уже знал ответ – она его обратила. Эта связь останется между ними навсегда.

   Ее лицо на мгновение дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки. Если бы Лоркан не знал в чем причина ее смятения, то не обратил бы на это внимания, но теперь… его слова попали куда надо. Губы растянулись в усмешке. Он добился нужного эффекта. С каждой минутой его опасения причастности Ки к его превращению подтверждались все больше.
  — Ты превратила меня в монстра, а теперь приходишь и читаешь мне лекции о том, как я должен себя вести?
  Он выдал это на одном дыхании и впился в вампиршу взглядом. Между ними воцарилась тишина, тягучая и невыносимая, но Лоркан выжидал ее ответа. Он не станет перебивать, не станет портить такой решающий момент.

   Он отвернулся, схватил бутылку с вином и налил себе еще в бокал. Его руки дрожали, но он старался этого не показывать. Ки подошла к нему, но он не посмотрел на нее, не обернулся и не показал виду, что он чувствует ее присутствие прямо у себя за спиной. Ее словно не существовало здесь.
   — Ты просто решила, что мне будет лучше не знать, да? Что я буду счастлив в неведении? Ну, знаешь что? Ты ошиблась. Я не счастлив. Я никогда не был счастлив с тех пор, как стал этим… этим чудовищем.
   Он был несчастлив гораздо раньше, просто теперь он нашел виновного.

  В его груди бушевала буря эмоций. Теперь он ненавидел Ки. Ненавидел за то, что она сделала с ним. Но больше всего он ненавидел себя за то, что все еще любил ее. Он ведь любил? Лоркан спрашивал себя об этом вновь и вновь, прокручивая в голове каждый их день, каждый долгий взгляд, каждую ночь. Она была одновременно его наваждением, страстью и проклятьем, роком,  нависшим над ними.

   Лоркан почувствовал, как магия, связывающая их, пульсирует в воздухе, словно невидимая нить, натянутая до предела. Когда он повернулся к ней, его пальцы, холодные, как мрамор, коснулись щеки Ки, и она вздрогнула, но не отстранилась. В его глазах горел странный огонь — смесь голода, благоговения и чего-то глубокого, почти первобытного. Он знал, что эта тяга не была просто желанием крови или власти. Это было нечто большее, что-то, что коренилось в самой сути их связи.

  — Ты чувствуешь это, да? — прошептал он, его голос был низким, словно шелест ветра в ночи. — Это не просто кровь. Это не просто магия. Это... ты. Ты — часть меня, Ки. Ты всегда была. С того момента, как я открыл глаза в этом новом мире, я чувствовал, как твое присутствие зовет меня, как магнит. Ты вплела себя в мою душу, и теперь я не могу вырваться.
   Ки замерла, ее сердце билось так громко, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди – Лоркан слышал его. Она знала, что он прав. Их связь была не просто магической. Это было что-то глубже, что-то, что она сама не могла до конца понять, когда превратила его.

   Его рука скользнула к ее шее, и она почувствовала, как его холодные пальцы слегка сжали ее кожу. Но это не было угрозой. Это было... признание. Признание того, что она всегда будет его якорем, его светом в этой вечной тьме. Они были связаны навсегда, и эта связь была одновременно и благословением, и проклятием.

   Лоркан, погруженный в пучину своих мыслей, ощущал одиночество как тяжелый груз, который давил на его, несмотря на близость Ки. Это было не просто отсутствие кого-то рядом — это была глубокая, всепоглощающая пустота, которая разъедала его изнутри. Даже их связь, которая должна была стать мостом между ними, превратилась в тонкую нить, натянутую до предела. Он чувствовал, как магия связывает их, но это была не связь душ, а скорее цепь, которая держала его в плену.

   Он смотрел на Ки, и в его глазах читалась не только благодарность, но и горечь. Он понимал, что их отношения — это нечто искусственное, созданное магией, а не естественное стремление двух существ быть вместе. Лоркан чувствовал себя марионеткой, чьи нити держит не он сам, а тот, кто его создал. Это осознание делало его одиночество еще более острым. Он был один даже в присутствии того, кто должен был быть ближе всех.

   Его мысли крутились вокруг одного и того же: он был создан темной магией, грязной и ненавистной многим, испорченной, неправильной. Его существование было результатом чьей-то воли, а не случайностью или собственным выбором. Это знание отдаляло его от Ки, делая их связь не равной, а иерархичной. Лоркан чувствовал себя не партнером, а подчиненным, зависимым от того, кто дал ему новую, проклятую жизнь. И эта зависимость не приносила утешения, а лишь усиливала чувство изоляции.

   Он мечтал о настоящей близости, о том, чтобы его любили не потому, что так было задумано, а просто потому, что он есть. Но эта мечта казалась недостижимой теперь. Лоркан был пленником не только магии, но и своих собственных эмоций. Его одиночество стало его тюрьмой, из которой он не видел выхода.
   — Я ненавижу тебя за то, что ты сделала, — прошептал он, но в его голосе не было злобы. Была только боль. — Я не могу жить без тебя.

Подпись автора

Гримерка пахла потом, дешёвыми духами, кровью и адреналином. Воздух был густой, тяжёлый, как перед грозой. Ки стояла у стены, как тень — с безупречной осанкой, в куртке, чёрной как клятва, её бледное лицо было неподвижным, будто вырезано из мрамора. На полу, в смятении бархатной драпировки, темнели капли крови — две фанатки, не выдержавшие одного её взгляда, уже сбежали, оставив следы истеричного визга в коридоре. Лоркан сидел на подлокотнике кресла, тяжело дыша. Его волосы были растрёпаны, в уголках рта — алый блеск, но губы дрожали.

Ки заговорила спокойно, почти ласково. Лоркан сразу понял, что она чувствует свою вину перед ним, и это значительно охладило её пыл.
Она говорила ему, что если бы не она…  он бы умер в Лютном переулке. Один. Холодный, сломанный, никому не нужный. А теперь он мог посмотреть на себя —  концерты на три тысячи, альбомы, фан-клубы, девочки, что мечтают, чтобы он укусил их в шею. Есть сцена, голос, жизнь. Жизнь. Пусть и другая, но настоящая. Она дала её ему.

Он поднял глаза. В них не было благодарности.
— Ты думаешь, это жизнь? —  Голос его был хриплым, разбитым, как будто каждый звук рвался сквозь невидимую щель между зубами. — Это не жизнь, Ки. Это спектакль. Это бесконечная симфония боли, где каждая нота — моя жажда. Где каждый аккорд — отражение того, чем я стал.

Эрхарт встал, подошёл к зеркалу, что висело у двери. Его взгляд уткнулся в пустоту — никакого отражения. Ни глаз, ни черт, ни самого страха.
— Я даже не знаю, как я выгляжу. Понимаешь? — Он засмеялся, жестко. — У меня есть всё: голос, обаяние, публика… И нет лица. Я не могу видеть себя. Я не могу узнавать себя. Я стою перед зеркалом — и там пусто. Я не человек, Ки. Я урод. Мёртвый урод, который пытается фанатами заглушить мертвенную дыру в груди и жажду крови.

Они оказались очень близко друг к другу, он был груб, агрессивен, но она выжидала, словно зная — дальше будет больше.
— Я каждую ночь чувствую, как во мне растёт… что-то. Животное. Я пою балладу — и думаю о том, как пахнет кровь у той, что в первом ряду. Я пишу стихи, а мои пальцы хотят рвать, не писать. Всё во мне перевёрнуто, Ки. Я был человеком, понимаешь? Я был… живым. А теперь я ловлю капли крови на кончике языка и думаю, как бы не сойти с ума.

Он тяжело выдохнул.
— Иногда мне кажется, что я себя ненавижу. Тебя ненавижу.
Слова упали, как осколки стекла. Ки не вздрогнула.
На самом деле Лоркан ненавидел не её. Он ненавидел то, кем стал. Но Ки не причина — она путь. Она выбрала его жизнь вместо смерти и дала возможность прожить яркую, запоминающуюся жизнь, но он не оценил её жест.

— Нет! — Лоркан резко обернулся к ней, и в его глазах сверкнуло красное, как от боли, как от гнева. — Не говори, будто это мой выбор. Это был твой укус. Твоя кровь. Твоя воля. Ты решила, что я должен жить. Ты решила, кем я стану. Это твоя вина. Ты — причина. Ты — источник. Мы связаны кровью. Именно поэтому я чувствую тебя. Именно поэтому я… не могу тебя выгнать из себя!

Его голос сорвался. Последние слова он выплюнул, как яд. И тут же замер, как будто услышал себя впервые.
— Прости, — сказал он тихо, почти беззвучно.

Ки стояла молча. Ни упрёка, ни победы в её взгляде не было. Только усталость, боль. Такая, что её могли носить только те, кто уже давно ходит по земле вечно молодым вампиром, теряя и обретая.
Она говорила, что их связь образовалась ещё до укуса, и она останется таковой не из-за крови, а из-за боли. Они делят одну боль на двоих. Он просто ещё не понял этого.

Лоркан посмотрел на неё. Его губы дрожали. Глаза, казалось, выжженны гневом изнутри.
— Тогда скажи… — прошептал он. — Как ты живёшь с этим? Как ты живёшь с тем, что ты — чудовище?
Ки сделала шаг к нему, тихий, медленный. Она подняла руку, будто хотела коснуться его щеки, но передумала. Теперь её глаза тоже наполнялись гневом, несмотря на то, что до этого ей ещё хотелось его пожалеть и попробовать договориться. Она поняла, что никакого адекватного диалога не будет. И в этой тишине — тишине между криком и прощением — было всё. Было всё, что уже сказано сгоряча и никогда не сотрётся.

Лоркан резко повернулся к двери. Пальцы дрожали, плечи сжались. В ту секунду он был не рок-звезда, не хищник, не бессмертный. Он был юношей, вбитым в кожу мертвеца. И он хотел уйти — просто выйти из этой гримерки, из этой ночи, из этой правды.
Но он остановился.
— Чёрт… — выдохнул он. Голос был хриплый, почти сорванный, и слова рвались, как неровные струны. — Я не знаю, люблю ли я тебя по-настоящему… или это просто... связь. Эта грёбаная кровь. Эта жажда, эта странная тоска, которая всё время ведёт меня к тебе, будто я твой питомец. Проклятие, Ки, а не любовь.

Он не обернулся — говорил в пустоту перед собой, в зеркало, в которое не мог смотреть.
— Я каждый раз думаю, что это ты во мне. Что ты — как заноза в сердце. Что мне хочется прикоснуться к тебе не потому, что ты — ты, а потому, что я твой. Созданный тобой. Привязанный. Связанный.

Он медленно повернулся. Лицо его было бледным, будто высеченным из мела. В глазах не было злости — только боль, и ярость, что пряталась в ней, как нож в бархатной обивке.
— Я не собираюсь жить по твоим правилам, Ки. Это твои века смирения. Твои «нельзя». Твои запреты на вкус крови, на шум и свет. Ты хочешь, чтобы я был таким, каким была ты. Спокойным. Холодным. Добровольно мёртвым. —  Он подошёл к столу, смахнул со стола какие-то флаконы, рванул со спинки кресла кожаную куртку и накинул её, словно доспех. — Но я не ты. Я другой. Если уж я проклят — я буду проклятым по-своему.Я  буду кусать фанаток, если они сами этого хотят, я буду жить, как рок-звезда, я буду пить кровь, играть музыку, тратить бессмертие на огонь, на аплодисменты и грех.

Лоркан вдруг замолчал. Как будто слова загнали его слишком глубоко. Он пытался выставить всё это как вызов, как протест. Но за этим — зияла пустота, ледяная и бесформенная. Он сам ощущал, как всё это — его вызов, его игра — не более чем отчаянная попытка заглушить одиночество. Или вытравить то, что связывало его с ней.
Эрхарт наклонился к ней и шепнул прямо в губы:
— Попробуй останови меня.

Он посмотрел на Ки. Медленно. В его глазах было слишком много — и всё недоговорено.
— Я не хочу… быть с тобой только потому, что я твой обращённый. Только потому, что кровь кричит. Я хочу… хотеть тебя. Сам. Без проклятий. Без этих оков. Но я не знаю, где заканчивается мой выбор… и начинаешься ты.

Эрхарт провёл ладонью по волосам, как будто пытался согнать наваждение, но пальцы дрожали. Он сделал шаг к двери. Остановился снова.
— Ты отняла у меня всё, Ки, и дала мне ненужную вечность.

Он открыл дверь, и из коридора в комнату хлынул свет, сырой и жёлтый, как затихающий рассвет. Гул зала, стук каблуков, чей-то взволнованный шёпот — всё звучало глухо, будто издалека.
— Я проживу жизнь так, как захочу, а не так, как хочешь ты. Нам надо расстаться.
Слова разбились о стены, как пауза в песне, которую уже никто не допоёт.

Подпись автора