Это был их личный, сладкий, опасный, даже аморальный ритуал. Это стало их таинством — тихим, сокровенным, где жажда обретала нежность, а боль растворялась в наслаждении. Каждый раз, когда Лоркан приближался к шее Леви, мир сужался до точки — до биения крови под тонкой кожей, до вздоха, что становился чуть громче, до мурашек, бегущих по коже.

Он пил медленно, почти церемониально, как будто вкушал не кровь, а саму суть жизни, которую когда-то потерял. Его клыки входили в плоть без усилия — два острых шипа, несущих не боль, а освобождение. Первый глоток был всегда самым ярким — взрывом тепла, сладости и чего-то неуловимого, что принадлежало только Леви. Только ему. Ему одному.

Лоркан позволял себе роскошь растягивать мгновения. Его язык иногда касался пульсирующей вены, чувствуя её трепетный ритм, и в эти секунды в воздухе повисал обжигающий намёк на невысказанную боль. Он чувствовал, как тело Леви отзывается лёгкой дрожью, как пальцы впиваются в его плечи — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать ближе. Это было танцем на лезвии — между жизнью и смертью, между голодом и безоговорочной преданностью.

Но сегодня что-то было иначе. Сегодня жажда оказалась острее, а вена на шее Леви манила сильнее, чем когда-либо. Лоркан пил быстрее, глубже, почти забывшись в этом опьяняющем потоке. И лишь когда он почувствовал, как тело Леви стало тяжелеть, а его дыхание — слишком тихим, он заставил себя оторваться.

Клыки выскользнули из ранки с тихим влажным звуком. Лоркан откинулся назад, и его взгляд упал на бледное лицо Леви. На мгновение в груди сжалось что-то холодное — страх? Укор? Но он тут же погасил его.

Он медленно провёл большим пальцем по своим губам, смахивая свежие алые капли, а затем быстро, будто животное, провёл языком по клыкам — длинным, белым, отточенным, как лезвия. Жест был интимным, почти неприличным в своей откровенности, будто он пробовал на вкус не только кровь, но и саму близость.

Ирвин поинтересовался почему именно сегодня Лоркан пил его кровь так быстро, с таким неприкрытым восторгом. Голос Леви был тихим, но в нём не было испуга. Только лёгкая усталость и любопытство.

Лоркан не сразу ответил. Его глаза, всё ещё горящие красным вампирским огнём, скользнули по лицу Леви, по его полузакрытым векам, по губам, приоткрытым в беззвучном вопросе.
— Не мог оторваться от тебя, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал низко, почти грубо. — Ты - безумие…
И в его взгляде, внезапно ставшем пристальным и бесстыдным, было всё: и голод, и обладание, и та тёмная нежность, которую он уже не мог скрывать. Он смотрел на Леви так, будто тот был его — не просто желанным, а принадлежащим ему по праву, словно ручной зверь, который добровольно отдал ему свою шею, свою кровь, свою жизнь.

Воздух в комнате был густым и тяжёлым, пахнущим медью, алкоголем и тревогой. Леви сидел на кресле, его пальцы привычным движением смачивали вату спиртом. Холодная жидкость коснулась кожи на шее, и он слегка вздрогнул. Затем — лёгкое прикосновение бинта, отлаженный ритуал, ставший для них таким же естественным, как их поцелуй или объятия.

Лоркан тяжело дышал рядом. Его грудь вздымалась, будто он пробежал километры, а не просто утолил жажду. Вампирский инстинкт требовал больше — глубже, дольше, до последней капли, — но где-то в глубине сознания теплился остаток воли. Остановиться. Не убить.

И тогда Леви нарушил тишину. Его голос прозвучал приглушённо, словно сквозь пелену, рассказал о том, что видит… нечто. Нечто, совершенно далёкое от реальности. Лоркан сразу понял, о чём говорил Леви. Перед глазами вампира тут эе вспыхнули слишком знакомые образы: вместо зрителей — тени. Искажённые лица, пустые глазницы…

Лоркан замер. Каждая мышца его тела напряглась, как струна. В ушах зазвенело, а в висках застучало знакомое, ненавистное чувство вины. Некромант. Сделка. Вечная слава в обмен на душу. Он думал, что платит только своими страданиями, но нет — цена оказалась куда выше.
— Ты… тоже их видишь? — голос Лоркана сорвался, стал хриплым, почти умоляющим. — Леви, пожалуйста, скажи, что ты врёшь мне…
Лоркан полагал, что сделка на его душу была заключена только между ним и некромантом в обмен на вечную славу… он и подумать не мог, что пострадать может кто-то ещё. Почему?.. Как так вышло?..

Эрхарт схватил Леви за руку, сжимая пальцы так, что кости хрустнули. Его взгляд, горящий и безжалостный, впился в глаза Ирвина, выискивая там ложь, надежду, что это лишь шутка. Но он видел лишь отражение собственного ужаса.
— Они приходят, когда ты играешь? Или в другое время тоже? — прошептал Лоркан, уже зная ответ.

Эрхарт прекрасно знал, что демоны преследуют его не только на сцене. Они повсюду. В углах, за кулисами… Иногда он слышал их смех. Как скрежет лезвия по стеклу.

Лоркан отпустил его руку и отшатнулся, будто обжёгшись. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть видения, которые преследовали и его. Эти тени не были простыми галлюцинациями — они были живыми, почти осязаемыми. Искажённые фигуры с длинными, слишком гибкими пальцами, глазами, полными пустоты, и ртами, растянутыми в беззвучных криках. Они шли за ним по пятам, шепча слова на забытых языках, напоминая о цене его бессмертия и славы.

— Это я, — прошептал Лоркан. — Это я принёс их в нашу жизнь.
Вампир сказал это так тихо, что не был уверен, расслышал ли его Леви.

Он смотрел на бинт на шее Ирвина, на капли крови, проступившие сквозь марлю, и впервые за долгое время почувствовал не голод, а жгучую ненависть к себе. Он продал душу за славу, а получил вечность, полную кошмаров. И теперь эти кошмары преследовали того, кого он любил.
— Прости, — выдавил он, но эти слова повисли в воздухе, беспомощные и пустые. - Такова была цена.

Как можно извиниться за демонов, которые теперь будут следовать за ними вечно?

Леви мягко коснулся его щеки, словно пытаясь стереть следы терзаний, но в его глазах читалась тревога, которую он тщетно пытался скрыть. Затем, словно ища опоры в этом шатком мире, он тихо попросил поцелуя.

Для Лоркана это прозвучало как спасение. Прикосновение — вот что могло отвлечь их обоих от ползущих по стенам теней. Он притянул Леви к себе, и их губы встретились в поцелуе, который был не столько страстью, сколько попыткой забыться.

Сначала это была лишь нежность. Лоркан ласкал его губы своими, мягко, почти робко, словно боясь сломать хрупкое мгновение покоя. Но затем язык Леви встретился с его языком, и поцелуй углубился, стал влажным, томным, полным немого вопроса и такого же беззвучного ответа. В этом танце не было спешки, лишь медленное, почти мучительное погружение в друг друга, где каждый вздох был общим, а каждое биение сердца — эхом.

В пылу Лоркан, увлекшись, задел острым клыком нежную кожу нижней губы Леви. Тот вздрогнул, и на языке Лоркана выступила капля соли и металла — крошечная, но огненная. Инстинктивно, желая заглушить малейшую боль, Лоркан обхватил его губу своими. Жест был одновременно и нежным, и властным, стирая грань между утешением и похотью. Кровь, смешавшись со слюной, сделала поцелуй еще более густым, сладким и греховным.

Лоркан почувствовал, как по его жилам разливается знакомое тепло, а внизу живота загорается тяжелый, плотный огонь. Леви же полностью растаял в его руках, его тело стало податливым, готовым принять любую ласку, любое прикосновение. Он был его, целиком и без остатка.

И именно эта мысль — о полной власти, о слепой доверчивости — заставила Лоркана резко оторваться. Его дыхание было прерывистым, руки все еще сжимали Леви, а губы прижимались к его шее, чувствуя под кожей безумный пульс. Он не кусал, просто дышал им, вдыхая запах кожи, крови и их общей, испорченной магии. И в этом тумане страсти, когда его разум был ослеплен, а глаз, обращенный к совести, закрыт, прорвалась правда.

— Я всегда мечтал о славе, ты прекрасно знаешь это, — прошептал Эрхарт в его шею, и его слова были горячими, как пепел. — Любой ценой. И я эту цену заплатил, — язык вампира коснулся кожи, соленой от пота, проводя невидимую линию к тому месту, где пульсировала жизнь. — Но я думал, что буду платить ее один… Оказалось, что затянул за собой всех.

Он закрыл глаза, чувствуя, как стыд и отчаяние сжимают его горло.
— Я думал, что буду счастлив, — его шепот стал еще тише, почти похоронным. — Разве я могу назвать счастьем тот ужас, который теперь преследует нас?
Но Лоркан врал, и, кажется, Леви почувствовал это. Для Эрхарта цена славы всегда была слишком высока… и он был готов платить её. Слишком хорошо было известно, как Лоркан с самого детства мечтал об умопомрачительном успехе, что готов был отдать и собственную душу демонам на растерзание.

Эрхарт отодвинулся, чтобы посмотреть в глаза Леви, и его собственный взгляд был пустым. Вампир подумал: "Понял ли он, что я потерял душу?"

Леви вздрогнул, когда язык Лоркана снова скользнул по его шее — уже не с голодом, а с отчаянной нежностью, будто в этом прикосновении можно было найти спасение от терзавших их демонов. В этот момент дверь гримерки с скрипом распахнулась.

На пороге замерла Бэтти, их менеджер, с папкой афиш в руках. Ее взгляд скользнул по переплетенным фигурам, по бледной шее Леви, по губам Лоркана, запятнанным едва заметным алым. Она смущенно отвела глаза, но голос ее прозвучал твердо:
— Пять минут до выхода. Публика ждет.

Лоркан медленно, будто делал одолжение, поднял голову. Его глаза, еще тёмно-красные, метнули в ее сторону опасную искру. Он облизал губы, смахивая остатки крови, и прошипел с хриплой яростью:
— Понял.

Но дверь уже захлопнулась. Воздух снова сгустился, но теперь в нем витало неизбежное. Лоркан тяжело вздохнул, его пальцы сжали плечи Леви.
— Пора, — прорычал он, резко вставая. Его движение было отрывистым, будто он срывал с себя кожу. Он причесал волосы небрежно пятернёй и направился к выходу из гримерной.

Шум толпы обрушился на них за кулисами — сперва приглушенный гул, затем нарастающая волна криков, топота, свиста. Этот звук когда-то был для Лоркана наркотиком, теперь же он напоминал погребальный звон.

Он шагнул на сцену.

Ослепляющий свет софитов едва не выжег сверхчувствительную сетчатку вампира. На мгновение он увидел их — настоящих: лица, искаженные восторгом, руки, тянущиеся к нему, рты, раскрытые в криках. Одуревшие от счастья. От него. От группы.

И тогда он запел.

Первый же аккорд его голоса, низкого, пронизывающего, словно нож, всколыхнул площадку. Но вместе с музыкой пришло и другое. Воздух задрожал, исказился. Лица в первых рядах начали расплываться, таять, как воск. Вместо восторженных улыбок — оскалы, вместо сияющих глаз — пустые черные впадины, из которых сочилась тьма и густая, тёмная кровь. Тени шевелились, тянулись к нему костлявыми длинными пальцами, их беззвучный шепот пробивался сквозь музыку, сливаясь с текстом песни в жуткую дисгармонию.

Лоркан зажмурился. Сердце бешено колотилось в груди, неживой адреналин жёг вены. Он чувствовал, как под кожей ползут мурашки, как холодный пот стекает по вискам. Но его голос не дрогнул. Он пел, впиваясь пальцами в гриф гитары, словно в якорь спасения. Он должен был держаться. Ради Леви, который сейчас смотрел на него, будучи совсем рядом. Ради музыки, которая оставалась единственным, что еще связывало его с тем, кем он был когда-то.

Он открыл глаза — и увидел, как один из «демонов» в первом ряду медленно поднес палец к безгубому рту в жесте тишины. И Лоркан запел громче, яростнее, бросая вызов и залу, и собственным кошмарам.

Подпись автора