Сначала Герберт Уорней был джентльменом. Сын уважаемого человека, выпускник хорошей академии, разумеется. Еще при жизни, смертной, он носил трость с серебряным набалдашником, писал картины для громких выставок, хранил покой и дистанцию, говорил с такой вкрадчивой сдержанностью, будто знал что-то, что не знал никто. В тридцать лет он умер от чумы — и проснулся с ядом на губах и бессмертием в жилах.

Герберт думал, что вечность будет романтичной. Он представлял туманы Европы, охоту при свете газовых фонарей, музыку на кладбищах, и женщин — ах, женщин — с шелковыми перчатками до плеч и острыми, как их шпильки, зубами. Все это сбылось. И все оказалось недостаточным.

К восьмидесятому году своего бессмертия, Герберт был теневым вождем вампиров всего нескольких районов Лондона, тайным любовником трех именитых вампирш из аристократии, и вампиром, которого боялись оборотни.

Но наедине с собой он оставался дырой, провалом в человеческую суть. 
Тоска, черная, как промокшая сажа, текла в его венах. Герберт смеялся с другими, флиртовал, умирал от страсти в каждой своей жертве — но никогда не чувствовал себя живым.

Он начал охотиться на проституток не ради крови. Он искал в них что-то. Может, тепло. Может, страх. Может, любовь, но под толстым слоем румян и дешевых духов он находил только плоть. И рвал ее на части — так родился Джек Потрошитель. Не как игра, не как вызов, — как единственный способ почувствовать себя настоящим, хоть на мгновение. Он выходил в туман, в Лондон, в развороченные и грязные улицы Уайтчепела — с ножом и с безумием в сердце. И город дышал вместе с ним. Газовые фонари дрожали, будто признавали его власть. А кровь стекала в канализацию, как вино на пире древних богов.

Но и это прошло. Все проходит. Жажда стала привычкой. Женщины — разменной монетой. Кровь — просто вином. Он был пресыщен всем, хоть и прошло всего ничего времени, по сравнению с древними вампирами, которые жили уже не одно столетие. Слишком красив, слишком силен, слишком бессмертен. Ни одна смерть уже не оставляла в нем следа. И потому он пришел сегодня на прием, хотя они все всегда были похожи друг на друга.

Это был старый замок в Сассексе, каменный, черный, окруженный выжженным полем, где трава не росла. Вампиры приходили туда только раз в двадцать лет. Чтобы вспомнить, кем они были. Или забыться в вечности.

Герберт вошел в залу, музыка вторила ритму его шагов. Он был в черном фраке, с серебряной брошью, и с глазами цвета ртути. Женщины отворачивались — и снова смотрели. Мужчины здоровались. Некоторые склоняли головы, потому что Герберт Уорней был чем-то большим, чем просто вампиром. Для некоторых более низкого ранга вампиров он был дыханием кошмара, именем, от которого стыла кровь. Пусть он был молод — он был карьеристом, который стремительно шел вверх, несмотря на довольно юный возраст по меркам вампиров.

В зале играла скрипка, как будто смерть сама вышла на бал. Тени скользили вдоль колонн, свечи дрожали в мраморе. Все было так же, как всегда. И все — до тошноты привычным. Но потом… он увидел Его.

Лестат.

Он стоял у окна, будто не из этого времени. Его волосы были белыми, а взгляд — тем, что можно было бы назвать вечностью, если бы Герберт верил в нее. Лестат пил кровь из бокала, смеялся, и будто чувствовал его взгляд. И тогда Герберт улыбнулся тихо, беззвучно, как тот, кто помыслил о том, что, возможно, вечер будет не таким уж скучным, потому что только бессмертный может по-настоящему понять другого бессмертного. И только чудовище может распознать чудовище.

Он сделал шаг навстречу. Фрак колыхнулся, как крыло ворона. Сердце не билось. Души не было. Но страсть — жила, откликаясь на что-то большее: на силу, отраженную в чьих-то глазах, на ответ на вечный вопрос: "Если я не чувствую — зачем я живу?"

Бал в замке расцветал, как ядовитый цветок. Музыка струилась по залу, завораживающая, томная, как вздох умирающей любовницы. Тени под потолком плясали, как в вальсе обреченных, а пламя свечей рождало лица, которых не существовало. Вампиры ходили между друг другом, грациозные, мертвые, прекрасные, — как ожившие портреты из забытых гробниц.

Герберт Уорней стоял в полутени, у одной из колонн, с бокалом в руке. Он медленно водил пальцем по его краю, выслушивая вибрации стекла — будто настроившись не на музыку, а на собственное настроение. Он пил медленно, почти лениво, будто кровь была сладким ликером, а не чьей-то жизнью. Она давно уже не волновала его.

Но что-то все же волновало, — и это что-то было в женщинах. Он заметил их, как только вошел. Смертных женщин здесь было всего трое, молодые, цветущие. Слишком красивые для банального ужина, слишком простые для вампирского бала. Они были из низов, он узнавал это инстинктивно — по позе, по взгляду, по неуверенности, которую даже гипноз не мог до конца стереть.

Блудницы. Приманки. Слабые и готовые.

Герберт оскалился чуть шире, чем полагалось бы на светском рауте.
 Он всматривался в одну — рыжую, с лисьими глазами, как в витрину лавки: что внутри? что спрятано под оберткой? Он мог рассчитать стоимость ее платья, ее волос, ее достоинства. Он ощущал слабость, что исходила от нее, как запах от горячего тела в морозный вечер.

Его взгляд вонзался в девушек, как клинок — неторопливо, с точным знанием, где болит. Он даже не замечал, что перестал двигаться, что стоял, будто хищник перед прыжком. Ему нравилось так — на грани приличия, на грани охоты.

И именно в этот момент Лестат оказался рядом. Он появился бесшумно, как тень, как дым, как музыка, забытая во сне. Герберт не услышал шагов, не почувствовал присутствия, — он просто вдруг знал, что кто-то стоит слева. Спокойный холод скользнул по его плечу, как чужая рука. Он медленно повернул голову, и улыбнулся, дьявольски безупречно, как будто вовсе не буравил взглядом человеческую наживку секунду назад. Как будто он не был тем, кем был — монстром, что мысленно расчленял добычу.

Он слегка поднял бокал, и их стекло коснулось друг друга. Тихий звон. Кровь встрепенулась внутри бокала, будто тоже узнала Лестата.
— Месье Лестат, — голос Герберта был бархатным, как ночь над Темзой. — Какая неожиданная радость встретить тебя здесь. Я слышал, ты был в отъезде. Как Париж?

Он склонил голову в полупоклоне — без излишнего раболепия, но с тем изяществом, которое умели только истинные хищники. Те, кто признает силу — но никогда не подчиняется. А потом — он посмотрел на него. По-настоящему. Лестат был прекрасен. Прекрасен не по-людски, а вопреки человечности. Он казался вырезанным из холодного мрамора и золота. Его волосы — светлые, как пепел, падали мягкими волнами на плечи, а глаза были бездонными, как могила, но смотрели с таким насмешливым огнем, что Герберт почувствовал — его раскусили.

Улыбка Лестата была тонкой, почти ленивой, но в ней было все: опасность, игра, превосходство, обещание и угроза. Как у того, кто может уничтожить — но пока забавляется. И Уорней продолжал смотреть. Словно пил этого вампира глазами. Словно в нем — был ответ или гибель. А может быть — и то, и другое.

— Говорят, сегодня сюда пригласили несколько смертных девушек. Кажется, их даже не гипнотизировали. Как считаешь, что заставляет их приходить сюда по своей воле? Деньги? Или нечто большее?

Подпись автора