На войне всегда бывают жертвы. Лишь кровь и беспощадный расчет.

   Тени катакомб под лавкой «Ядовитых свечей» сгущались, будто сама тьма прислушивалась к его мыслям. Уорней стоял в стороне, наблюдая за танцующими вампирами, и в его глазах мерцало нечто большее, чем холодное равнодушие. 

   Они все были готовы биться за независимость.   

   Каждый вампир в этом зале — от древних, помнящих еще времена гонений инквизиции, до недавно обращенных, чьи души еще не до конца смирились с вечной ночью — все они были частью его клана. Его силы. Его оружие. И он не колебался бы сломать любое из них, если бы это приближало победу. 

  «Жертвы неизбежны», — думал он, медленно обводя взглядом зал. 

   Там, у дальнего стола, сидел Эдгар — молодой вампир, слишком громкий, слишком дерзкий. На прошлой неделе он потерял двух своих друзей в стычке с аврорами. Теперь его глаза горели жаждой мести. 

   «Хорошо», — отметил про себя Уорней. Ярость делала послушными даже самых строптивых. Чуть ближе, в кругу старейшин, шептались о новых указах Министерства. Они боялись. Боялись казней, Азкабана, солнечных ловушек от министерских авроров, которые уже достаточно прознали как бороться с вампирами. 

«Слабость», — пронеслось в его сознании с ледяным презрением. Но даже страх можно обратить в оружие. 

  Он поднял руку, и музыка стихла. Все взгляды устремились к нему.
  — Братья и сестры, — его голос прокатился по залу, как предгрозовой гул. — Министерство думает, что мы прячемся. Что мы сломлены. Они ошибаются. 

   Тишина стала еще глубже. 
   — Завтра ночью авроры будут патрулировать Горизонтальную аллею. Они ищут нас. Так пусть найдут.
   В зале пронесся шепот. Кто-то сжал кулаки, кто-то потупил взгляд. Уорней улыбнулся, продолжая: 
   — Я отправлю туда двадцать наших.
  — Двадцать? — раздался голос из толпы. — Но это…
  — Разве это много? — перебил Уорней, и в его интонации не было ни капли сожаления. — Да. И это именно то, что нужно! Мы боремся за свои права, а кто не согласен – может и дальше ходить под Министерскими выскочками, которые считают нас отбросами! Вы согласны с ними?!
   Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание собравшихся. Толпа вампиров загудела неодобряюще, они не были согласны с тем, чтобы и дальше выполнять все приказы Министерства и быть жертвами обстоятельств, гонимыми, и называться монстрами.

  — Когда авроры увидят, что мы не боимся смерти, что мы готовы бросаться на их клинки, лишь бы оставить на них хоть каплю нашей крови — они задумаются. Они поймут, что с нами нельзя договориться. Что нас нельзя просто «усмирить». 
   Кто-то в толпе замер, осознавая – это будет не бой. Это будет избиение. Показательное нападение! Демонстрация силы и непокорности. Вампиры не склонят головы перед теми, кто считает себя выше. Они будут договариваться лишь на равных условиях.

   При этом Уорней прекрасно знал, что мало кто из этих двадцати вернется. Но их смерть станет искрой, из которой разгорится пламя восстания. Боль утраты подстегнет многих бороться дальше, а смерти воскресят в груди каждого ненависть.
   — Я выбираю добровольцев, — произнес он, и его взгляд скользнул по лицам. Остановился на Эдгаре. Тот вскинул руку, тут же выходя вперед. 
   — Я пойду.
   — Отлично, друг мой. 
   Затем Герберт остановил взгляд на хрупкой вампирше подле Эдгара, чье имя он даже не помнил. Она дрожала, но не от страха. От ненависти. 
   — Я пойду с ним!
   Уорней одобрительно склонил голову. 
   — Твоя смелость безгранична, мы ценим ее, — сказал он, а затем посмотрел на следующую вампиршу, которая также стояла возле тех двоих добровольцев, но губы ее не дрогнули, а взгляд выражал неодобрение, тревогу и даже злость. Она не была настроена также решительно, как ее друзья.

   Он повернулся к остальным, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. 
   — Остальные готовятся. Скоро мы ударим снова.
   Герберт не добавил, что среди «остальных» тоже будут потери. Он не добавил, что готов пожертвовать любым вампиром, если это приведет к победе. 

   Уорней просто улыбнулся. 
   — А теперь — танцуйте. Завтра ночью Лондон снова узнает, что такое страх. 
  Музыка зазвучала вновь, но теперь в ней слышались отголоски будущих криков. Уорней отошел в тень.Он думал о крови, которая прольется, он думал о власти, которая будет его. И ни одна мысль о милосердии не омрачала его разум. 
   Потому что милосердие — для слабых.

   Теперь катакомбы под лавкой «Ядовитые свечи из сала и конопли» были местом для празднования побед и горести поражений. Здесь, в подземельях, пропитанных запахом воска и гниющих трав, они чувствовали себя в безопасности. По крайней мере, так им казалось.
   
   Герберт Уорней отошел и стоял в тени арочного прохода, наблюдая. Бал был в самом разгаре. Вампиры в изысканных, но выцветших от времени нарядах кружились в медленном танце под приглушенные звуки старинного клавесина. Кровь лилась в хрустальных бокалах, смешиваясь с вином — для вида, для эстетики. Но за всем этим весельем скрывалась скорая война. Холодная. Жестокая. Бескомпромиссная.

   Министерство магии объявило охоту на вампиров. Авроры стали чаще патрулировать ночные улицы, хит-визарды рыскали по тайным убежищам. В ответ Уорней развязал свою игру. Он посылал вампиров на митинги, на провокации, на кровавые стычки — одни гибли, другие попадали в Азкабан. Однако это его не останавливало. Каждая смерть, каждое заточение были лишь шагами к цели. Он хотел, чтобы вампиры перестали быть тенью, чтобы их боялись, уважали, признавали. Чтобы они стали силой, с которой нельзя не считаться. И ради этого он был готов утопить Лондон в крови. 

   Его взгляд скользнул по залу, останавливаясь на молодой вампирше, стоявшей чуть в стороне. Та самая, которая не поддержала своих друзей в добровольческих началах. Он осмотрел ее, прислушался к ней. Она не была древней вампиршей, она недавно обращенная, превращенная всего несколько лет назад — еще не до конца осознавшая, что значит быть мертвой. Но в ее глазах горело что-то… интересное. Непокорность, которая смешивалась со злостью. Она была в клане, но не хваталась за него, как за спасительную соломинку.   

   Уорней медленно подошел, его тень легла перед ней, как черная вуаль. 

   — Юная миледи, — его голос был низким, обволакивающим, словно шелк по лезвию. — Вы не танцуете. Хотя я вижу ваших смелых друзей, они вовсю развлекаются с остальными.
   Она бросила на него взгляд, и он тут же понял – она не так проста. Она, возможно, даже будет опасна в будущем, если ее маленький огонек восстания не погасить.
   
   — Или вас не радует наша скорая победа? Верите ли вы в нее вообще? — он слегка наклонил голову. — И что вы видите? Каким по вашему мнению будет наше будущее, если мы не отправимся показать на что мы способны?

   Герберт изучающе посмотрел на нее. Он был достаточно древним вампиром, чтобы понять, что эта вампирша не одобряет его шаги. И из-за этого он решил узнать ее получше.
   — Как ваше имя? — спросил Уорней, склоняя голову вбок, протягивая ей бокал с кровью. Сам же он отпил из своего бокала, оставив кровавый след на губах.
   — Жертвы неизбежны, дорогая. Вопрос лишь в том, готовы ли вы стать той, кто выживет.

   Она не ответила. Но в ее глазах что-то изменилось, и он это заметил. И в глубине холодного, мертвого сердца Уорнея шевельнулось предвкушение. Возможно, он нашел нового врага? В таком случае ей недолго осталось. Он надеялся, что она достаточно умна, чтобы не показать своего недовольства его политикой так уж сразу.

Подпись автора

Вечер был густ, как кровь, в кубке короля. Зал, наполненный вампирской знатью, пах кровью, сталью и старой магией. Под сводами из черного камня, стоял Герберт Уорней — Король вампиров Британии. Высокий, строгий, в мантии, цвета которой отражаются темно-бордовым. В глазах — бездна, в голосе — присяга на разрушение. Его войско, его последователи, ждали завтрашнего рассвета, чтобы уйти в ночь — последнюю для многих, но победную по его расчету.

Когда он говорил, мрамор стен дрожал от звучания слов. Он не просил — он велел. Он не обещал — он утверждал. И никто не смел сомневаться, кроме нее.

Она вышла из тени — юная, свежообращенная по его меркам, но уже уверенная в себе. Красота ее была строгой, почти вызывающей гнев. Губы, которые еще недавно дрожали от страха смерти, теперь смело говорили с ним, будто на равных.

Когда они начали разговаривать в зале, несколько старейших повернули головы. Сам воздух стал хрупким, как лед на глубоком озере. Герберт Уорней поднял взгляд — медленно, с ленивой грацией хищника, которому не надо торопиться, и улыбнулся. Не доброй, не вежливой, а той самой улыбкой, от которой короли сходили с ума, а герцоги шли в бой с петлей на шее. Он подошел к ней легко, словно шагал по давно вымершей земле, которую знал до каждой трещины.
— Какая милая обеспокоенность, — проговорил он, обводя ее взглядом, как картину, ценность которой пока не ясна. — Вы так юны… Разве вы что-то понимаете в искусстве войны?

Он приблизился. Его голос был не громче шороха крыла птицы, но слышен отчетливо, будто он чеканил каждое слово.
— Разве вы не видите, как прекрасна сама идея войны? Не цель — нет. Цели скучны. Цели — это для тех, кто не умеет мыслить в масштабах. Но война… Война — это порядок, это инструмент. Это — форма истины.

Он протянул руку — и его палец, холодный как вековая тьма, коснулся ее щеки. Не жестко, но властно, как король смело и беспрекословно касается собственных подданных.
— Я правда не хочу этой бойни, дитя, — сказал он почти ласково, но его слова были ложью. — Я просто не могу иначе. Я не позволю низвести наш Картель до шепота в подвалах. Мы будем говорить громко. Мы будем греметь, как Бог над черепом мира.

Он наклонился ближе. Его дыхание было пустотой, его глаза — безвременьем.
— А вы, — прошептал он ей, — разве не готовы отдать жизнь за правду?
Он отстранился и, наконец, рассмеялся. Не в насмешку, а так, как смеются те, кто знал столько жертв, что любая новая — всего лишь знак, что их путь верен. Смех его был глубок, как гробница империи. Зал подхватил его — и вампиры закричали, как псы перед боем.

Она не ответила. Но в ее взгляде загорелось пламя неодобрения. Пламя, которое он уже давно научился вызывать в тех, кто был с ним несогласен.

Герберт Уорней отвернулся. Он не верил в бессмысленные войны. Он создавал смысл. И завтра — этот смысл будет написан кровью. А сегодня… он поговорит с ней.

Уорней задержал ее взгляд на мгновение дольше, чем позволил бы себе с кем-то иным. Потом, с видом легкого, почти рассеянного одобрения, подал ей руку, как будто она — дама из его круга, как будто была ему ровней.
— Позвольте, — сказал он, и голос его стал чуть тише, чуть бархатистее, но все таким же властным, как раскат грома за окном. — Мы отвлечемся на минуту от криков войны. Я хочу знать, кем вы были до того, как стали столь отважной военной советницей.

Он повел ее прочь от толпы, не спрашивая согласия — все в нем, от поворота головы до изгиба губ, утверждало: у него не отказываются. Толпа расступилась. Вампиры смотрели на пару, затаив дыхание, как волки — на альфу.

Они прошли в затененную галерею из его жутких картин, где каждая была страхом или памятью крови. Герберт не смотрел на них, когда говорил:
— Корней, — произнес он, будто имя оставляло во рту вкус пепла. — Вы ведь не из его круга оставшихся последователей. Или я ошибаюсь?

Он бросил взгляд вбок, острый, как шпага, и короткий, как поцелуй палача. Он знал ответ, но хотел услышать, как она сама скажет. Он всегда слушал — не потому, что верил словам, а потому что ложь раскрывает больше, чем правда.
— Что вы думаете о нем, девочка? Что вы скажете об умершем вампире, который хотел продать нашу бессмертную власть другим? Вы ведь так молоды. Может, вам по вкусу это рабство в обмен на их одобрение? А именно это нас ждет, если не война.

Он усмехнулся. Усмешка была тонкой, как лезвие, и едва коснулась губ.
— Так а если бы не война? — продолжил он, уже явно играя. — Что бы вы выбрали? Сказку о мире? Переговоры с теми, кто видит в нас кошмар из детских снов? Вы бы вели наш народ по пути раскаяния? Вы бы просили у магов прощения за то, что мы существуем?

Он повернулся к ней, и теперь смотрел пристально. Его глаза были бездонны, и в них пульсировало то, что не знает сострадания. Он всматривался в нее — не в слова, а в кожу, в позу, в дрожь ресниц. Он знал, она не сдастся. Знал, что спор внутри нее еще не окончен. Она теперь вызывала в нем желание — не столько плотское, сколько имперское. Он захотел подчинить ее. Сделать своей. Сломать и воздвигнуть заново, в облике, удобном ему. Он любил таких — дерзких, горячих, гордых. Из них выходили лучшие игрушки… и лучшие оружия.

Он не сказал ни слова, но взгляд его все сказал. Он позволил глазам скользнуть по ней, властно, медленно, с нажимом. Так, как смотрят не на союзницу — на будущее завоевание. В этом взгляде был вызов, обладание, хищный интерес. Он не был голодным — нет. Он был очень сыт, но готов отведать лучшее.

На его лице появилась легкая тень скуки, ложная — чтобы она подумала, что теряет его интерес, если не будет играть по его правилам. Он умел делать больно одним молчанием.
— Вы очень красивы, — наконец проговорил он почти задумчиво, будто между делом. — Странно, что я вас не видел прежде. Или… я просто не обратил внимания. Такое бывает — когда слишком много лиц вокруг. Но сейчас вы стоите передо мной — и у меня есть время.

Он шагнул ближе. Он не касался ее, но воздух между ними стал плотным, как кровь на губах после укуса.
— Говорите, делайте, что считаете нужным сделать сейчас, — велел он. — Убедите меня, что вы знаете, что есть альтернатива моему пути. Убедите меня, что вам есть, что предложить, кроме непрошеной совестливости.

Он смотрел прямо в ее душу. Он никогда не просил — он всегда брал. Но иногда… он позволял играть в игру. Иногда —для того, чтобы почувствовать свою власть над теми, кто мог быть зависим от него.

Вампирши постоянно приходили к нему, предлагая себя, — он уже не запоминал их лиц. Но сейчас он прямо намекнул этой на то, что она могла бы добиться желаемого… если бы положила перед ним свою честь на алтарь.

Подпись автора