Каждый день похож на предыдущий; Леви ощущает себя неудачником, застрявшим в петле неисправного Маховика - работа, дома, лихорадочный сон, полный смутных надежд, неясных теней, застаревшей боли, оседающей под утро горечью на корне языка. Изредка между работой и домом вклинивается какое-то заведение сомнительного приличия, зато с удобными закутком, в котором Ирвин может посидеть с гитарой, поиграть и спеть что-нибудь не столько для других, сколько для себя.

Он чувствует себя инферналом, грёбанным живым мертвецом, который и умереть не может нормально, и жить не способен - сил нет, энергии нет, ничего нет. Совершенно ничего, как у церковной мыши, - это выражение своей опекунши-сквибки Ирвин запомнил на всю жизнь, - кроме печали, тоски, непонимания, что же делать дальше-то. Он слишком рассчитывал на свои отношения. Слишком верил в Джеффри и в их любовь друг к другу - и за шесть лет счастья разучился быть одиночкой, жить лишь бы как. Вроде бы с разрыва прошёл ровно год, ровно двенадцать месяцев назад он услышал в свой адрес то, что его не убило, конечно, но лучше бы ударило не по душе острыми когтями, а по телу - Авадой. Говорят, от смертельных чар людям не больно, они успевают разве что испугаться, не более того. Милосердная и лёгкая смерть, не чета тому медленному и мучительному умиранию, в котором Леви живёт вот уже триста шестьдесят пять дней.

- Клюквенный сидр, - бросает он бармену за стойкой одного из баров во вторник.

- Вишнёвую наливку, - выбирает из меню в баре в среду.

Бузинное вино, ликёры, бренди и медовуха - Леви пьёт каждый день в разном месте, в разных барах. Сложно сказать, что именно он ищет. Или кого? Да, скорее так. То ли призрак прошлого, то ли просто живое напоминание о том, что когда-то времена были сложнее, суровее, но и они прошли. Иначе говоря - Лоркана Эрхарта. Того самого, который когда-то, - так давно, что проще сказать, что в иной жизни, - протянул Ирвину кусок от своего пайка хлеба. Который всегда был рядом, иногда - ближе, чем кто-либо, иногда - на расстоянии вытянутой руки и смазанной от стыда просьбы о помощи.

Ирвин старается на накручивать в себе сижу сожалений о былом - зачем, если прошлое не изменить? Но всё равно порой, - после третьей рюмки и второй песни, - задумывается: может, тогда, в школе, им с Лорканом не стоило спешить со сжиганием мостов отношений? Возможно, будь они оба мудрее и терпеливее, сейчас всё было бы иначе? Несбывшиеся картины возможного будущего тревожат его, подолгу не дают уснуть и побуждают раз за разом прочёсывать все уголки на карте города, в которых может быть Эрхарт. Если он вообще в городе. Если ещё жив...

Никто из их общих знакомых не получал от Лоркана ни слова с совой уже шесть лет; никто его не видел, ни с кем он не выходил на связь. В таких ситуациях принято считать человека пропавшим без вести, "предположительно - погиб"; Леви отказывается верить в это, ведь Эрхарт пусть и был достаточно эмоциональным подростком в школьные годы, но всё же не походил на того, кто так просто расстанется с жизнью.

Сегодня Леви снова в баре, сам не совсем понимает, как его занесло в обитель подлунных жителей - вампиров, впрочем, помимо них тут ещё хватает всевозможных "нелюдей", да и людей немало, все, как один, смотрят потерянными взглядами в свои стаканы, изредка переговариваются так, что и не слышно, да и не хочется слышать. Раньше, года эдак три-четыре назад, Ирвин мог бы испугаться за свою жизнь в таком месте, но сейчас ему практически полностью плевать: стакан смородинового рома терпким ароматом ударяет по носу, смесью горячей, сладкой горечи проносится по горлу, падает в желудок и распускается там огненным цветком.

Чей-то хриплый голос, напевающий мелодию, будто бы поглаживает бархатом по барабанным перепонкам, проникает в голову, в душу, в сердце, нашёптывает Ирвину, что прекрасно понимает его со всеми этими проблемами, свалившимися на него, как взрывопотам в брачный период, понимает его желание послать всё к Мордреду и резануть Секо по собственному горлу. Почему-то становится... легче?

Один взгляд на своего рода сцену - нет, не может быть. Второй взгляд, третий - истина неизменна, как формулы трансфигурации, которые Леви вечно забывал точно перед школьными экзаменами.

Лоркан будто бы практически не изменился, но словно бы стал совсем другим. Черты лица заострились почти болезненно, о ключицы, выглядывающие из-под слоёв одежды, можно бы порезать не то, что губы - даже взгляд, а глаза... Леви насилу отводит взгляд, потому что зрачки Эрхарта словно бы пульсируют, гипнотизируют, затягивают в сладкий, губительный омут, в трясину, из которой не получится и не захочется выбираться. Усмехается - вот оно как бывает-то, шутка какая-то то ли Бога, которого нет и в которого веруют магглы и в которого заставляли верить и Ирвина в стенах приюта, то ли Мерлина, который, конечно же, был, умер, но это не точно, ведь кто знает, как выглядит посмертие у волшебников такого уровня.

Но это всё ещё - Лоркан. Его, Ирвина, Лоркан. Друг. Почти что брат, если бы не всё то, что с ними успело случиться за год спонтанных отношений. Тот, от вида кого треснувшее, разбитое вдребезги, растерзанное в лоскуты сердце, - этот маленький комочек слишком чувствительной плоти, - сжимается, трепещет и почти готово петь. Чёрт. Блять. Дьявол, не иначе. Ирвин не может сдержать усмешку, больше похожу на раскрывшуюся рану, опускает взгляд, снова столкнувшись зрачками с Эрхартом, скорее слышит и чувствует, чем видит, как только соскальзывает с помоста и приближается. Неудобный диван напротив едва слышно вздыхает, в унисон с ним вздыхает и Леви, едва заметно ёжится от звуков голоса Лоркана.

- А ты ожидал вместо меня увидеть призрака? - хмыкает музыкант, невольно прижимая к себе чехол с гитарой, который всюду носит с собой.

И снова вздрагивает, теперь - от догадки, почти превратившейся в знание. Хватает лишь одной улыбки старого друга, чтобы понять, но не хватает смелости, чтобы высказать вслух. Зато хватает привычного безрассудства на то, чтобы отзеркалить позу Лоркана, откинувшись на спинку дивана, и сложить руки на груди, улыбаясь.

- Я? Тут? А что можно ещё делать в баре, Ло? - привычное, ушедшее в прошлое обращение к другу само собой выскальзывает, Ирвин не успевает удержать его. - Сижу. Пью. Стараюсь забыться. Приятное отличие от точно таких же предыдущих дней - наслаждаюсь видом не засаленной столешницы и не гоблинов, пытающихся развести очередного лоха, а видом тебя, живого и вполне здравствующего. И хвала Мерлину, или кто там за это отвечает... - последние слова он бормочет почти что неслышно, опуская взгляд и подхватывая стакан.

Глоток, второй, до дна, громко хлопает пробка - Леви всегда берёт бутылку, чтобы не бегать постоянно к барной стойке, звонко льётся в стакан смородиновый ром, ароматный, но не перебивающий витающие в баре запахи пыли, застарелого жира, пота, опасности и крови.

- Я искал тебя, - слова звучат до того, как Лоркан успевает ещё что-то сказать. - Я слал письма. Но их - давно, да, а искал последний год.

Наверное, не стоило так прямо говорить, чтобы Эрхарт не подумал, что где-то провинился; вызывать в нём чувство вины Ирвин совершенно не собирается. Сама по себе эта встреча - уже облегчение, от Лоркана Леви больше ничего не ждёт, кроме вот этого: чтобы он был живым.

- Всё изменилось, - эхом отзывается Ирвин, жестом показывает бармену, что нуждается в ещё одном стакане, который через минуту аккуратно опускается к ним с Лорканом на стол. Снова хлопок пробки. Снова звон льющегося в стекло рома. - Помнишь Джеффри, с которым я... помнишь? - Леви исподлобья смотрит на Эрхарта, словно пытается понять, слышал ли он от их общих знакомых что-то. Кажется, нет. - В общем, можешь забыть. Он подружился с теми, кто против магглорожденных. Столько всего наговорил... Впрочем, не важно, - выдохнув это, Ирвин снова залпом осушает свой стакан, морщится и едва не закашливается, но только шумно вздыхает и вновь наполняет стакан.

Протягивает руку - робко, будто бы они с Лорканом никогда особо не были ни знакомы, ни близко; будто бы не прикасались друг к другу так, что простое касание к руке покажется детским лепетом; будто бы не Лоркан всегда был для Ирвина своего рода маяком, - и остаётся таковым. Кончики пальцев дотягиваются до тыльной стороны ладони Лоркана, скользят по холодной, - слишком холодной, - коже. Знание в голове Ирвина оформляется в уверенность.

- Расскажешь, что случилось за эти шесть лет с момента последнего письма? Тогда ты писал, что хочешь связать жизнь с музыкой, но тебе нужно кое-кого найти, - и пропал. Я не обвиняю, если что, - наконец-то Леви улыбается по-настоящему, искренне и мягко, сжимает ладонь Эрхарта в своей. - Но я скучал. Очень.

♫    V O I L A   -   D r i n k i n g   w i t h   C u p i d

- А как я мог забыть тебя? - отвечает Ирвин вопросом на вопрос, плюя на все эти правила вежливости, предписывающие так не поступать.

К чёрту. К дьяволу. К Мордреду, в конце концов! Его мир столько раз уже рушился, что сейчас, когда, кажется, самый важный его осколок оказывается найден, совершенно не хочется цепляться за нейтральную вежливость, типично британскую, уклончивую, в которой не прочесть истинного ответа, лишь то, что собеседник хочет слышать, лишь то, к чему готов.

Смородиновый ром сбивает дыхание, - или это запах Лоркана? Или это его голос, услышать который Леви так хотел, что даже перестал надеяться? Сердце сперва замирает, зависает в невесомости нутра, не зная пока, взлетать ему или падать - и вдребезги; осознав происходящее, этот чуткий комочек мяса сходит с ума так, что Ирвин лишь усилием воли не прижимает ладонь там, где слева бьётся где-то в промежутке между третьим и седьмым это дурацкое, никому не нужное сердце со своими дурацкими, никому не нужными чувствами.

Друг? Как же. Было бы всё так просто - сейчас ничего вот этого вот не было бы. Эрхарт - не просто друг: маяк - чтобы найти путь даже в самой кромешной темноте; свеча - чтобы не бояться ни монстров под кроватью [ в приюте было страшно, так страшно, что только указательный палец Лоркана помогал - вцепиться, протянув руку, не отпускать, дышать ], ни демонов в собственной голове; море - чтобы успокоиться даже в самые нервные, истеричные свои времена, после разрыва с очередной подружкой [ Оливия Спэнсер, четвёртый курс, Маргарет Билейн, пятый курс ] или перед экзаменами; тепло, звёзды, смысл - чтобы знать, ради чего всё это, чтобы знать, что тебя ждут [ после ужина - бегом в библиотеку, неловкое враньё однокурсникам, что не понимаешь тему, на деле - не понимаешь, как выдержал три часа раздельных уроков без Лоркана ].

Холодный, как лёд, сломленный, трещащий по швам, но всё ещё он - Эрхарт. Подушечки пальцев словно бы покалывает иголочками чужого холода, но Леви не убирает руку, словно бы верит, что его тепло сможет победить этот холод, что за суровой зимой обязательно будет весна, оживляющая, как сейчас - за дверьми этого пасмурного бара на деревьях уже вовсю набухают почки, трепетно расплывчатая молодая зелень пробивается сквозь землю газонных лужаек.

- С момента, как мы с тобой расс... - этому слову нужен аналог - менее категоричный и болезненный, - ...решили быть друзьями и до... Шесть лет, - роняет Ирвин так, словно бы это ничего не значит, и тут же опровергает себя беспомощной улыбкой, частым морганием. - Я успел привыкнуть и поверить, а потом: грязнокровка, ворую у него, прикинь, магию, и вообще, - судорожный вздох, - лучше бы не появлялся на свет. Но это сейчас не важно.

Движением головы, - резко мотает, словно пёс, отряхивающийся от мазута памяти, - ставит черту под вышесказанным. Подаётся вперёд, к Лоркану, - и так тянет, достаточно лишь чуть расслабиться, - ловит золотистый блеск нечеловеческих зрачков - сердце снова пропускает удар. Не может не спросить, хотя и понимает, что не нужно, не стоит ворошить гнездовье чужих страхов, чужой боли. Но он - Лоркан, всё тот же, к которому хочется прижаться - и прижимать к себе; спрятаться - и спрятать самому. Наверняка они оба изменились так, что проще считать незнакомцами, но Ирвин не может, не хочет так считать, поэтому - спрашивает. И вмиг захлёбывается чужой болью, звучащей в шипящем голосе, выливающейся алым через край.

- Я хочу знать о тебе всё, - тихо, но твёрдо говорит Леви, чуть крепче сжимает пальцы на чужой, никак не отогревающейся, ладони.

Он ведь смелый. Он попал на Гриффиндор по выбору шляпы, сам тогда от нервов забыл, что можно попросить, - так говорила мисс Бланштейн, - и потому считает себя правильным "львом". Значит, ему хватит смелости и решимости на то, чтобы принять всё, что бы Лоркан ни рассказал.

Вампир? Ладно, не страшно, магглорожденных тоже нередко клеймят в магическом обществе, - таких расистов ещё поискать, - это же не значит, что Эрхарт ночами бродит по закоулкам и, подобно герою Брэма Стокера, пронизывает чужие глотки своими клыками.

От слов про письма становится сложнее дышать, по лицу будто отвешивают десяток пощёчин: сжёг, выбросил, стёр; хотел забыть, оставить позади всё, что их связывало. Ирвин его искал, а он!.. Ладно, нет, не время и не место для обид, - Леви медленно, с усилием моргает, будто меняет слайд в проекторе.

Трус? Ложь, Ирвин даже коротко, но несогласно качает головой. Боится? Это нормально, все чего-то боятся, это лишь значит, что Эрхарт жив. Вслух Леви ничего не говорит, не перебивает - боится нарушить этот тонкий, хрупкий мостик доверия, перебросившийся между ними, как нити Приори Инкантатем. Позволяет себе только почти невесомо поглаживать тыльную сторону чужой ладони подушечками пальцев. И молчит, даже когда Лоркан перехватывает его ладонь, - не сплетать пальцы, нет, даже если хочется, даже если по привычке, - когда сжимает пальцы в своих так, что по сухожилиям проходится острая волна боли.

Леви никогда не думал о том, что чувствуют вампиры или оборотни после того, как их обратили. Что должно чувствовать человеческое тело, которое без анестезии трансформируется в нечто иное? Помнишь, Леви, как больно, когда растёт коренной зуб взамен молочного? Лоркан пережил это. И ещё, наверное, многое другое. Вампиры ведь похожи во многом, но, - вспоминаем тему по ЗОТИ, - ещё большим они отличаются. И всё это Эрхарт пережил? Всё это носил в себе долгие годы, боясь, что лучший с детства друг его оттолкнёт?

- Не страшно, - выдыхает, стараясь незаметно размять затёкшие от крепкой хватки пальцы, но после бросает на Лоркана острый взгляд исподлобья. - Дурак, Ло, ты - дурак.

Звучит так по-детски, совсем непохоже на то, как его ругал Джеффри, непохоже на то, как костерят друг друга эти, с позволения сказать, взрослые люди. Леви снова тянется к руке Лоркана, но тот теперь чуть дальше, и Ирвин замирает на полпути, не совсем веря в то, что слышит.

- Я, - просто отвечает Ирвин, пытается поймать этот уклончивый, ускользающий от него взгляд; мог бы ещё многое добавить, но пока не решается, потому что пока Эрхарт говорит - он делится, он разделяет свой груз на двоих, что стоило бы проделать ещё давным-давно, шесть вечных лет назад.

Ирвин смотрит - и не то, чтобы видит большую разницу между этим Лорканом и тем, прошлым, "живым". Этот тоже живой. Дышит - как загнанный в клетку зверь, как попавший в капкан дикий кот, как уставшая лететь пичужка. Смотрит - будто ожидает удара, словами ли, руками - боли, отвращения, или хотя бы жалости, ранящей не меньше. Рассказывает - словно что-то постыдное, а ведь его вины ни в чём этом нет.

- Ты не... - начинает было Ирвин и срывается с места, ощущая состояние Лоркана, как собственное, - слишком долго они общались для того, чтобы Эрхарт мог такое скрыть, - прижимается боком к боку.

Рукой за плечи - к себе, аккуратно и не резко, но как когда-то - чтобы почувствовал себя вне одиночества, чтобы почувствовал, что он нужен, в каком бы состоянии ни был. Глупый-глупый Лоркан, любящий винить себя даже за то, над чем не был властен. Всегда таким был, сейчас таким и остался.

- Я слышал твою песню тут, - ухо Эрхарта близко, так что Ирвин шепчет, касается тёплым носом холодного виска. - Я - это не весь мир, но уже что-то, да? И, слушай, если ты задаёшься вопросом, а не нравится ли тебе эта тьма, то она тебе не нравится. Это как... - Леви задумывается, мучительно ищет подходящую метафору, щёлкая пальцами свободной руки; бармен бросает на них быстрый взгляд, убеждается, что это не ему щёлкают - и снова протирает безнадёжно мутное стекло стаканов; кто-то за соседними столиками прожигает спину Ирвина пристальными взглядами, - плевать, пусть. - ...как, ну, глупый человек не станет думать, а не глупый ли он - нет, глупые всегда уверены в том, что они охренеть какие умные. Испорченные считают себя праведниками. Самое худшее зло искренне уверено в том, что творит сугубо добрые дела. Понимаешь? И ты не виноват в том, что с тобой случилось.

У Лоркана достаточно сил, чтобы не просто сбросить с себя руку Ирвина, но и самого его впечатать в стену, свернуть в крендель и вышвырнуть как из бара "Клык", так и из своей жизни. Леви почему-то совсем не боится этого, прижимает к себе друга ещё крепче, позволяет ему попробовать найти опору в этих объятиях, найти её в чужом тепле и размеренном дыхании, - Леви выдыхает в макушку Эрхарта, пушистые волосы щекочут уголки губ, - в принятии.

- Ты не сбежишь от меня теперь? - тихо спрашивает он, сам ужасается тому, насколько голос переполнен надеждой, мольбой и горьким отчаянием, сочащимся из каждой поры на коже. - Я тебя услышал и понял, Ло, ты - вампир, хорошо, то есть, плохо, но это не делает тебя плохим, так ведь? Ты мне нужен, - наконец признаётся Ирвин, невольно ослабляет хватку, сам слабеет, словно бы эти слова были теми самыми гвоздями, которые крепко держали его прибитым к сукну реальности, и теперь, высказав их вслух, он лишился поддержки своей силы воли. - Меня ведь уже никто нигде не ждёт, ничто не держит, кроме как наших общих воспоминаний и вот этой малышки в чехле, поэтому, ну, не боюсь, что ты мне как-то навредишь. Я рад тому, что нашёл тебя, Лоркан Эрхарт, в этом дрянном баре этой не менее дрянной весной, и не хочу терять снова, - горячие губы прижимаются к ледяному виску.

Ирвин не сдерживает порыва - свободной рукой скользит по предплечью Лоркана к ладони, снова сжимает пальцы своими, переплетает их в крепкий замок, как раньше. Жаль только, что у него нет третьей руки - можно было бы ещё и стакан с ромом к себе подтянуть, сделать пару живительных глотков, но сейчас может лишь огладить его взглядом, потому что Лоркан куда важнее.

- Но ведь можно не сбегать, а лишь на время уходить, чтобы после вернуться, нет? - Леви не может перестать улыбаться, пусть эта улыбка не яркая, спрятана в уголках губ и в морщинках вокруг глаз.

Нет, он прекрасно понимает всё то, что говорит ему Лоркан. Вампир - да, он знает про них, само собой. И не то, что пишут нынче в Пророке, а то, чему их учили в школе. Особенности поведения, питания, повадки, методы охоты и то, как от них защищаться. Но сейчас Ирвин запоминает совершенно иное: у Лоркана глаза теперь стали ещё темнее, ещё глубже, будто поглощающие свет и не отражающие его; у Лоркана теперь слишком холодная кожа, которую до внутренней дрожи хочется согреть; у Лоркана теперь не чувствуется пульс, даже когда он взволнован, как сейчас, в этом их разговоре.

- Если у меня настоящий талант, то у тебя - истинный дар, - Леви опускает взгляд, хмыкает себе под нос, рассеянно поглаживая подушечкой большого пальца холодную кожу на тыльной стороне ладони Эрхарта. - Но - нет, я не бросил музыку, - всё ещё улыбаясь, он поднимает взгляд на старого друга. - Работаю в Доминике, иногда выступаю в барах, ну, не в вампирских, конечно, сам не знаю, что меня сегодня потянуло, но не жалею - твой голос стал ещё красивее, да и ты сам - тоже.

Наверное, он всё же любил Лоркана? Возможно, вообще с тех самых пор, когда бледный и черноволосый мальчишка поделился с ним куском хлеба в приюте. Или с того момента, как Эрхарт оказался единственным в приюте, кто не злился на Леви за то, что его усыновили. В школе, конечно, всё это только усугубилось, как только Ирвин повзрослел и увидел в Лоркане не просто друга детства, не просто того, с кем можно болтать ночи напролёт, ускользнув из гостиной. И, пожалуй, если бы не тогдашняя потребность Эрхарта во всеобщем внимании, в обжигающей страсти, а не в греющей любви, то они всё ещё были бы вместе.

Леви едва ощутимо вздрагивает от внутреннего вопроса: что, если бы он тогда перетерпел проблемы в их отношениях? Что, если бы не решил "милосердно" освободить Лоркана от себя, давая ему свободу? Может, сейчас Эрхарт не считал бы себя монстром, потому что не оказался бы в такой ситуации? Не пошёл бы ночью в Лютный, не стал бы жертвой нападения, не переродился бы вампиром?

- Прости, - сухо бросает Леви, покачивает головой, не находя достаточно точных слов. - Я не романтизирую, просто... Ты же - вот. Не тот, кем был раньше, но и я изменился. И я не могу поверить в то, что ты стал монстром, чудовищем или как ты ещё себя называешь. Твоей вины во всём этом нет. Виноват... - он хочет было прямо обвинить себя, ведь правда мог бы тогда перетерпеть, удержать Лоркана, вцепиться в него всеми силами, конечностями и чарами, помочь и спасти, но. - Виноват случай.

Никому не станет легче, если Ирвин начнёт сейчас посыпать голову пеплом и виновато биться лбом о стол. Это не вернёт Лоркану тепло кожи и биение сердца. Зато можно просто обнять его, щедро делясь своим теплом, потому что не жалко. Не страшно. Даже когда Лоркан чуть дёргается - не страшно, хотя Ирвин осознаёт, что играет с огнём, сидя рядом с вампиром. Даже когда краем глаза Ирвин видит, как натягиваются жилы на шее Лоркана - не отстраняется, только чуть крепче сжимает чужие пальцы своими.

- Жить - вообще опасно, от этого умирают, - натянуто шутит Леви, внутренне сжимаясь от звуков завораживающего шёпота. И вряд ли тут дело в каких-то особых вампирских чарах. - Я - да, не боюсь. К тому же, знаешь, мне вообще нечего терять, кроме самого себя, так что уже и не страшно ничего.

Не то, чтобы врёт, разве что слегка лукавит: Леви много боится. Ему страшно, что, например, Эрхарт снова исчезнет, и на этот раз придётся гораздо дольше его искать. Бывает страшно, что проснётся - а голоса нет, и пальцы не помнят ни единого аккорда. Иногда по спине пробегается холод от мыслей о том, что он, Ирвин, почти незаметен для всех, и от этого возникает совершенно иррациональная мысль: вдруг если его все забудут, он и сам сотрётся из этого мира? Бесследно, будто его никогда и не было, никого не звали этим именем, никто не сдавал эссе по травологии со смешной помаркой "герой бубонтюбера", а не "гной". Но Лоркана не боится, нет, потому что сейчас, пока они сидят в этом баре, Леви отчётливо понимает, что не станет сожалеть, даже если его тут и убьют.

- Пожалуй, я всё ещё не буду бояться, ты не против? - нарочито вежливым тоном вопрошает Ирвин, услышав признание Эрхарта. - На самом деле, даже и не думал о том, что ты можешь пить кровь животных. Зачем, если есть люди?

Наверное, нужно бы уточнить, останавливается ли Лоркан или допивает каждого до конца, но Леви не задаёт вопросов, ответ на которые не хочет знать. Лучше не задумываться о том, что любое движение Эрхарта может быть смертельно опасным для него. Лучше не подозревать о том, когда его настигнет участь маринованного помидорчика, проколотого вилкой - останется только шкурка.

Леви слушает Лоркану - и верит ему лишь наполовину. Он же видит тёмные глаза, поглощающие свет. Чувствует тяжесть чужого дыхания на своей коже. Прекрасно понимает, что Эрхарт видит в нём наполовину еду, на вторую - старого друга. Но что это меняет?

- Спасибо за предупреждение, Ло, но я всё ещё не боюсь, - выдыхает Ирвин, щурясь от особого наслаждения, когда по коже скользит холод чужого прикосновения на контрасте с жаром чужого же взгляда. Взгляда жадного, хищного, жаждущего. Не того, которым смотрел на него Лоркан в Выручай-комнате, когда Ирвин медлил с тем, чтобы снять с них обоих одежду.

- Я... - Ирвин намеренно тянет паузу, только шумно и рвано вздыхает, сжимает ладонью острое плечо вампира, вызывающего мурашки по коже своим дыханием, прикосновением холодных губ к шее. - Хочу тебя видеть, Ло. Лоркан Эрхарт, даю слово Годрика Гриффиндора: если ты снова исчезнешь, я буду ходить по всем вампирским таборам и сборищам, чтобы найти тебя. Разве тебе не будет обидно, если мою шею прокусит кто-то другой в процессе этих поисков?

Провокация. Да, именно она, потому что Ирвин помнит, каким ревнивым Лоркан был в школе, не знает, разумеется, остался ли он таким же, но попытка - не пытка. Только зарывается пальцами в атлас тёмных волос и чуть сжимает у корней.

- Может, не стоит пускать мне кровь в баре, где половина, если не больше, посетителей захочет разделить с тобой трапезу? Мне казалось, ты никогда не был настолько щедр с незнакомцами, - почему-то Ирвин совсем не боится смерти, хотя она - вот, рядом, приняла соблазнительный облик старого друга, первой любви, потерянного и по счастливому совпадению найденного Лоркана. - Можем пойти ко мне. У меня дома никого, но до него далековато, конечно.

Подставить шею под клыки Лоркана - да, легко, пусть хоть полностью выпивает, не жалко и не страшно. Но становиться подобием котла похлёбки для всех присутствующих - ну уж нет, тут у Леви есть принципы, а ещё - волшебная палочка, которой он не побоится воспользоваться, чтобы хоть подороже продать свою жизнь. Но если он правильно рассчитал слова, если правильно понимает Эрхарта - тот и сам не захочет делиться тем, что по праву принадлежит только ему.