Это началось задолго до того, как Вайлда Гриффитс научилась различать оттенки собственных чувств. Тогда, год назад, всё было проще — или казалось проще. Был Эшборн Харт, мальчик с Хаффлпаффа, который нравился ей так, как вообще могут нравиться мальчики в шестнадцать лет: отчаянно, безнадёжно, со сладкой болью где-то под рёбрами каждый раз, когда она его видела.

Он был красивым — для неё. Это Вайлда поняла в первую же секунду, когда случайно столкнулась с ним в коридоре у кабинета прорицаний. Каштановые волосы, падающие на лоб, серо-голубые глаза с поволокой, словно он смотрит не на тебя, а сквозь, куда-то в свою собственную, неведомую даль. И эта его отстранённость, эта лёгкая нездешность — она завораживала. Позже Вайлда узнала, что он провидец, что дар у него сильный, но странный, из-за которого он иногда словно выпадает из реальности, витая где-то между прошлым и будущим. Это объясняло его взгляд, но не делало его ближе.

Она пыталась понравиться ему. Боже, как она пыталась! Поправляла волосы, когда он проходил мимо, роняла книги в библиотеке, надеясь, что он поможет их собрать, однажды даже записалась на дурацкий факультатив по прорицаниям, потому что знала, что он туда ходит. Эшборн Харт смотрел в чашку с кофейной гущей, не замечая её даже там. Поднимал её книги, если они падали слишком уж театрально, и возвращал с вежливой, ничего не значащей улыбкой. На факультативе сидел через два ряда и смотрел в окно, рисуя пальцем какие-то узоры на парте, а профессор постоянно хвалила его. Вайлда готова была провалиться сквозь землю от собственной никчёмности. Она старалась, она выкладывалась, а он просто... не видел. Не потому что был ловеласом или играл в неприступность — он правда не видел. Его голова была занята чем-то другим — видениями, образами, может быть, другими мирами. А Вайлда оставалась здесь, в этом мире, невидимая и ненужная.

А потом был тот вечер. Выпускной Мундунгуса Флетчера, хотя какой там выпускной — обычная пьянка в подземельях, куда старшекурсники пустили младших, потому что всем было плевать на правила. Вайлда пришла как всегда с Адой, надев своё лучшее платье — тёмно-синее, с открытыми плечами, которое мама купила ей на прошлое Рождество. Она накрутила волосы, накрасила губы красным, чувствуя себя почти взрослой. И весь вечер искала глазами Эша, лихо раздражая тем самым Аду.

Она нашла его. В углу, у стены, в полумраке, где горели только свечи. Он стоял, прижавшись спиной к холодному камню, а перед ним — она. Лилит Притчард. Рыжая, яркая, с наглой улыбкой и глазами, которые умели обещать всё, что угодно. Подружка Флетчера — по крайней мере, все знали, что они вместе. Но в тот вечер Флетчер вроде как бросил её, а Лилит смотрела на Эша так, словно он был единственным мужчиной в комнате.

Вайлда тогда замерла с бокалом в руке, глядя, как Лилит подходит ближе, касается его груди пальцами, тянется к его лицу. Эш не отстранился. Он смотрел на неё — впервые, кажется, смотрел на кого-то по-настоящему, не сквозь, а прямо. И когда Лилит поцеловала его, он ответил.

Вайлда смотрела, не в силах отвести взгляд. Смотрела, как его руки ложатся ей на талию, как она обвивает его шею, как они исчезают в темноте коридора, уходя туда, куда Вайлда не могла за ними последовать. Она знала, зачем они уходят. Знала, что будет дальше. И от этого знания внутри разливалось что-то липкое, тяжёлое, невыносимое.

Она простояла у стены до конца вечеринки, допивая остывший тыквенный сок и делая вид, что её ничего не касается. А потом Эш и Лилит вернулись — порознь, делая вид, что ничего не случилось. Он поправил воротник рубашки и сел с Аароном Селвином, обсуждая что-то. Лилит нашла себе потом развлечение будто ничего не было.

Это добило Вайлду сильнее, чем сам поцелуй. Если бы он смотрел на Лилит потом, если бы провожал её взглядом, если бы... Но нет. Ничего. Пустота. Словно тот поцелуй значил для него не больше, чем случайное касание в толпе.

И Вайлда вдруг подумала: а заметил бы он вообще хоть кого-нибудь? Или все проходят сквозь него, как он сам проходит сквозь реальность?

В ту ночь она долго не могла уснуть, ворочаясь в пологе кровати и глядя в тёмный потолок гостиной Гриффиндора. В голове мешались образы — Эш, целующий Лилит, Эш, смотрящий сквозь неё в коридоре, Лилит, поправляющая волосы с наглой улыбкой. Эта рыжая дрянь. Вайлда сжимала кулаки под одеялом, чувствуя, как злость разрастается в груди, вытесняя боль. Лилит Притчард. Подружка Флетчера, которая меняет парней как перчатки, которая по слухам спит с кем попало, лишь бы привлечь внимание. Лилит, которая даже не посмотрела на Эша потом, не оценила, не поняла, какой он — не такой, как все, особенный, странный, прекрасный в своей отстранённости. Лилит просто взяла своё и ушла.

Вайлда ненавидела её. Остро, почти физически. Но ещё больше она ненавидела себя — за то, что стоит в стороне, за то, что не посмела подойти, за то, что он её не замечает.

В те дни, когда боль от неразделённой любви стала слишком острой, в её жизни всегда была Ада.

Ада была не похожа ни на кого. С ней можно было смеяться до колик над Флетчером и его тёмными делишками, с ней можно было молчать часами, сидя на подоконнике и глядя на озеро. Ада касалась её — невзначай, словно проверяя границы, — и от этих касаний по телу Вайлды бежали мурашки, которых она не понимала. Ада смотрела на неё так, как Эш никогда не смотрел: прямо, пристально, видя именно её, а не пустоту за её спиной.

В конце концов Вайлда начала тонуть.

Это было страшно, потому что чувства к Аде не укладывались ни в одну известную ей схему. Девочки не должны были нравиться девочкам. Так не бывает. Так неправильно. Мама никогда не говорила с ней об этом, папа — тем более, в Хогвартсе об этом молчали, подобное считалось как отклонение, как то, о чём не говорят вслух.

Вайлда боялась. Боялась, что Ада заметит, что Ада поймёт, что Ада отшатнётся и скажет: "Ты чокнулась, Гриффитс". Боялась, что эти чувства — какая-то ошибка, следствие неразделённой любви к Эшу, просто способ заглушить боль. Но боль не заглушалась — она просто меняла форму.

И всё равно Вайлду тянуло к Аде. Неудержимо, как магнитом. Она ловила каждое её появление в коридоре, каждый взгляд, каждую улыбку — ядовитую, колкую, но предназначенную только ей. Ада злилась, когда Вайлда говорила об Эше. Ада ревновала её ко всем, кто подходил слишком близко. Ада касалась её под столом, и Вайлда замирала, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент, боясь признаться себе, что ждёт этих касаний больше всего на свете.

Но Эш никуда не уходил. Он оставался где-то на периферии, маячил недосягаемой звездой, напоминая о себе каждый раз, когда Вайлда думала, что забыла. И она мучилась вопросом: что это? Любовь? Или просто незакрытый гештальт, боль от того, что тебя не заметили, не выбрали, не оценили? Может быть, ей не нужен был сам Эш — только его внимание, только подтверждение, что она существует, что она достойна, что она может быть замечена?

Она не знала. И от этого незнания внутри становилось ещё муторнее.

Но потом случилось то, чего она так долго ждала — Эшборн Харт заметил её.

Это произошло случайно — или не случайно, кто теперь разберёт. Осень в том году выдалась тёплой, и Вайлда часто сидела на берегу озера, делая вид, что учит зельеварение. В один из таких дней он просто подошёл и сел рядом. Сказал, что здесь хорошо думается. Спросил, не помешает ли.

Вайлда чуть не выронила учебник.

Они проговорили до самого заката. Оказалось, что Эш — не просто молчаливый странный парень. Он говорил о звёздах так, будто видел их насквозь, о времени — так, будто чувствовал его течение, о людях — так, будто читал их судьбы, как открытые книги. Он был странным, он был летящим, но в тот вечер он смотрел на неё — по-настоящему, не сквозь, а прямо в глаза — и Вайлда тонула в этом взгляде, забыв обо всём.

А потом он взял её за руку. Это было начало. Настоящее, головокружительное, похожее на сказку. Они стали парой — той самой, на которую оглядывались в коридорах, которой завидовали, о которой шептались. Эш провожал её до гостиной Гриффиндора каждый вечер, и прощания у портрета Полной Дамы затягивались на полчаса, потому что никто не хотел отпускать другого. Они целовались в нишах, под лестницами, в пустых классах — везде, где можно было спрятаться от чужих глаз. Рука Эша всегда лежала на её талии, или сжимала её пальцы, или перебирала её волосы, и Вайлда млела от каждого прикосновения.

Они гуляли по территории после уроков, и он показывал ей звёзды, называя их по именам, рассказывая легенды, которые никто уже не помнил. На Астрономической башне они проводили часы — считали созвездия, пили тыквенный сок из одной бутылки, и Вайлда чувствовала себя единственной женщиной во вселенной. Эш смотрел на неё так, будто она была важнее любых видений, важнее прошлого и будущего, важнее всего на свете.

А потом было кафе у мадам Паддифут. Маленькие столики, сладкие пирожные, горячий чай с бергамотом. Эш кормил её с ложечки кремом, и Вайлда смеялась, запрокидывая голову, чувствуя себя абсолютно, непоправимо счастливой.

Это была классическая романтическая сказка. Та, о которой она мечтала, глядя на него в коридоре. Та, в которую перестала верить после того выпускного.

И теперь она жила в этой сказке, но была одна проблема.

Ада.

Она была здесь, в Хогвартсе, на каждом шагу, и её взгляд прожигал Вайлду насквозь каждый раз, когда они сталкивались. Ада смотрела на неё и на Эша, и в этих серых глазах было что-то такое, от чего Вайлде хотелось провалиться сквозь землю.

Ада не принимала Эша с самого начала. Она морщилась при одном его имени, закатывала глаза, когда Вайлда начинала рассказывать об их прогулках. "Опять этот твой неудачник", — говорила она, и в голосе звучало столько яда, что Вайлда невольно вздрагивала.

Они ссорились, и с каждым разом всё чаще, и по любому поводу. Ада злилась, что Вайлда пропадает с Эшем, что у неё нет времени на их посиделки, что она больше не сидит с ней в библиотеке, не ждёт у лестницы, не смеётся над Флетчером. Вайлда оправдывалась, чувствуя за собой какую-то смутную, необъяснимую вину. Вину перед кем? Перед Адой? Но Ада была просто подругой. Просто...

Просто ли?

Вайлда гнала от себя эти мысли. Она была с Эшем. Прекрасным, нежным, внимательным Эшем, который дал ей всё, о чём она мечтала. Она была счастлива. Она должна была быть счастлива.

Но когда она видела Аду в коридоре — напряжённую, сжавшую губы в тонкую линию, с этим её взглядом, полным боли и злости, — внутри что-то ёкало. Что-то тянулось к ней, несмотря ни на что. Какая-то часть Вайлды хотела подбежать, схватить за руку, увести куда-нибудь, где нет Эша, нет никого, только они вдвоём, и сидеть молча, как раньше, и чувствовать тепло её плеча.

Но Вайлда не подбегала. Она проходила мимо, сжимая ладонь Эша чуть крепче, и убеждала себя, что всё правильно. Что Эш — это её сказка. Что Ада — просто друг, просто ошибка, просто наваждение, которое пройдёт.

Оно не проходило.

И чем счастливее была Вайлда с Эшем, тем сильнее болело где-то глубоко внутри — там, где жила память о серых глазах, о касаниях под партой, о смехе, которым они делились только вдвоём. Вайлда тонула в своей привязанности к Эшу, захлёбывалась ею, пряталась в ней от сложных вопросов. Но по ночам, когда Эш уходил к себе в гостиную Хаффлпаффа, а Вайлда лежала в своей кровати в башне Гриффиндора, глядя в тёмный потолок, она вспоминала.

Аду.

И не знала, что с этим делать.

Отношения с Адой при всём при этом рассыпались медленно, но неотвратимо, как старая каменная кладка, из которой вынули самый важный камень. Этим камнем было их время — те часы, что они проводили вдвоём, те взгляды, те случайные касания, которые Вайлда теперь отдавала Эшу.

Ада не прощала. Ада попросту не умела прощать.

Сначала это были просто колкости. "Опять твой никчёмный неудачник?», "Вы так мило смотритесь вместе — прямо как картинка в журнале для девочек". Вайлда отмахивалась, думая, что это просто ревность подруги, которая привыкла делить её только с собой и собой. Она даже находила в этом что-то лестное — Ада скучает, Аде её не хватает.

Но потом колкости стали острее, а оскорбления хуже. Всё ниже и ниже, ниже и ниже, где терпеть эту ненависть уже было невозможно. Через время стало ещё хуже — Ада начала подкалывать Эша прямо при Вайлде. Эш смущался, отводил глаза и молчал. Вайлда краснела до корней волос и шипела на Аду, но та только улыбалась своей ядовитой улыбкой и уходила, оставляя после себя чувство гадливости и непонятной вины.

Ссоры между подругами стали ежедневными. Вайлда набрасывалась на Аду при каждой встрече, требуя объяснений, требуя прекратить, требуя... чего-то. Ада в ответ дерзила, огрызалась, а потом включала свой коронный приём — игнор. Она проходила мимо Вайлды так, будто та была пустым местом. Не смотрела, не отвечала на вопросы, не реагировала. Просто скользила взглядом сквозь неё, и это было хуже любых слов.

Вайлда чувствовала, как сердце разрывается на части. Она приходила в гостиную, падала на кровать и смотрела в потолок, пытаясь понять, почему так больно. У неё же есть Эш. Прекрасный, нежный, любящий Эш, который смотрит на неё так, будто она — центр его вселенной. Почему же игнор Ады выбивает почву из-под ног? Почему пустота в серых глазах ранит сильнее, чем любые ссоры?

Она не находила ответа или не хотела находить. И в один день Ада ушла от неё, цокая каблучками по каменному полу, заявив, что они больше не подруги. С этого момента началась тишина... Их дружба рассыпалась бесповоротно и окончательно. Ада довольно быстро нашла себе других подруг, а Вайлда осталась только с Эшем.

А потом случилось то, что не должно было случиться.

День был обычный — серый, мартовский, с вечной хмарью за окнами и сыростью, которая проникала даже сквозь тёплые мантии. Вайлда шла по коридору третьего этажа, направляясь в библиотеку за книгой по трансфигурации. Эш ждал её у мадам Паддифут через час, и Вайлда улыбалась своим мыслям, предвкушая вечер. С Адой они так и не начали общаться, поэтому другой компании у неё не появилось, и всё внимание Вайлды было сосредоточено на Эше.

Она проходила мимо пустого кабинета, дверь в который была приоткрыта, и что-то заставило её замедлить шаг. Какой-то звук. Движение. Или просто внутреннее чутьё, которое кричало: остановись, посмотри, не проходи мимо.

Вайлда остановилась и заглянула в кабинет. Сначала она не поверила своим глазам. Решила, что это какое-то наваждение, морок, шутка её уставшего сознания. Но нет. Всё было реально — до тошноты реально.

Эш сидел за партой у окна. Перед ним лежала раскрытая тетрадь, и он что-то рисовал — Вайлда видела его сосредоточенный профиль, чуть наклонённую голову, волосы, падающие на лоб. А рядом с ним, почти вплотную, стояла она.

Лилит Притчард.

Рыжие волосы, яркая помада, кофточка с декольте, которое, кажется, было специально создано, чтобы приковывать взгляды. Лилит стояла, уперевшись руками в парту, и её поза была такой, что грудь буквально выпирала из выреза, оказываясь почти вровень с лицом Эша. Она что-то говорила, наклоняясь ближе, и улыбалась своей наглой, призывной улыбкой.

Вайлда вжалась в стену за дверью, спрятавшись в тени, и заставила себя смотреть. Это было похоже на пытку — добровольную, бессмысленную, но она не могла оторваться.

Лилит что-то мурлыкала, и даже через дверь Вайлда слышала этот её голос — тягучий, сладкий, липкий, как патока.
— Я совсем не понимаю это задание по нумерологии! Ты же всё это знаешь, объясни мне.

Эш смущённо улыбнулся и попытался отодвинуться, но Лилит уже переключила внимание на его тетрадь, а она ловко выхватила её из-под его руки и начала листать, не спрашивая разрешения.
"Эш, это же потрясающе!"
"Ты такой талантливый!"
Она комментировала каждый рисунок, наклоняясь всё ближе, касаясь его плеча, заглядывая в глаза, села на его парту. Эш краснел, отводил взгляд, но не прогонял её. Не вставал и не уходил. Сидел, смотрел и слушал, как эта рыжая дрянь захлёбывается фальшивыми комплиментами, и — Вайлда готова была поклясться — ему это нравилось.

В груди что-то оборвалось. Схватило спазмом, сжалось в тугой узел, а потом взорвалось болью — такой острой, что Вайлда едва не задохнулась.

Она должна была ворваться. Должна была схватить эту дешёвку за её рыжие патлы и вытащить из кабинета. Должна была закричать, затопать ногами, устроить сцену. Но тело не слушалось. Ноги будто приросли к полу, а в горле застрял ком, не давая сделать вдох.

Она смотрела ещё секунду — на то, как Лилит проводит пальцем по краю тетради, как Эш поднимает на неё глаза и улыбается этой своей красивой улыбкой, — а потом развернулась и побежала.

Она бежала так быстро, как только могла. Каблуки стучали по камню, мантия развевалась за спиной, слёзы уже застилали глаза, делая коридоры размытыми и нереальными. Вайлда не видела, куда бежит. Она просто неслась вперёд, подальше от этого кабинета, подальше от Эша, подальше от Лилит, подальше от собственной боли. Нога зацепилась за что-то — выступ в полу, трещину, собственное неумение бегать на каблуках, — и Вайлда упала, разодрав в кровь коленку, но боль телесная была ничем по сравнению с душевной.

Она оказалась в незнакомом коридоре. Наверное, где-то в северной башне, куда она никогда не заходила. Здесь было темно, пыльно и пахло старым камнем и забвением. Вайлда забежала за угол, в какую-то нишу, и здесь, наконец, остановилась и... разрыдалась.

Слёзы хлынули потоком — крупные, солёные, обжигающие. Она согнулась пополам, упёршись руками в колени, и плакала навзрыд, не в силах остановиться. Всё, что она так долго прятала за улыбками и поцелуями, всё, что копилось годами неразделённой любви, все страхи и сомнения — всё вырвалось наружу.

Эш. Её прекрасный, нежный Эш. Мальчик, который наконец заметил её. Мальчик, с которым она гуляла под звёздами, ела пирожные у мадам Паддифут, целовалась на Астрономической башне. Мальчик, который сейчас сидит в пустом кабинете и улыбается Лилит Притчард, которая сидит своим задом на парте перед ним.

Лилит. Эта рыжая дрянь, которая уже однажды украла его у Вайлды, даже не зная, что крадёт. Которая спит с кем попало, которой плевать на чувства, которая просто берёт то, что хочет, не задумываясь о последствиях. И Эш... Эш ведётся. Эш тает под её фальшивыми комплиментами, под её вызывающим декольте, под её призывными взглядами.

Почему? Почему он не видит, что она просто использует его? Почему он не понимает, что Вайлда любит его по-настоящему, а Лилит — просто шлюха?

Вопросы хлестали в голове, перемежаясь всхлипами. Вайлда плакала и плакала, чувствуя, как боль разъедает изнутри, как рушится её хрупкое счастье, как сказка превращается в самую обычную, пошлую драму.

За собственным рыданием она не расслышала приближающихся шагов. Просто вдруг почувствовала чьё-то присутствие за спиной. Резко обернулась, вытирая слёзы рукавом, и замерла.

В полумраке коридора стояла Ада.

Она смотрела на Вайлду — пристально, изучающе, и в её серых глазах было что-то странное. Не насмешка, нет. Скорее... удовлетворение? Лёгкий, едва уловимый триумф. Словно она ждала этого момента. Словно знала, что он наступит.
— Ада?.. — голос Вайлды сорвался на хрип. Она шмыгнула носом, чувствуя, как щёки горят от слёз и стыда. — Ада...

Ада стояла и смотрела, сложив руки на груди, прислонившись плечом к стене, будто выжидая чего-то. Её лицо было непроницаемым — ни злости, ни сочувствия, ни радости. Только это странное, выжидающее выражение.

Вайлда покачала головой, отводя взгляд. Пальцы судорожно вытирали мокрые дорожки на щеках, размазывая остатки помады и туши.
— Я... я не думала, что ты будешь здесь, — пробормотала она, пытаясь взять себя в руки. Голос дрожал, предательски срываясь на всхлипы. — Ведь мы так давно не общались… Что ты здесь делала? Где твои... новые подруги?

Тишина невысказанных откровений давила на уши, заполняя собой всё пространство. Вайлда подняла на Аду глаза — и встретила всё тот же непроницаемый взгляд. Ни слова. Ни движения.

Горькая усмешка искривила губы Вайлды.
— Хочешь сказать мне, что я дура, Ада? — выдохнула она, чувствуя, как новая волна слёз подступает к горлу. — Говори. Мне всё равно. Я и сама уже знаю это.

Голос сорвался, превратившись в жалкий шёпот.
— Я такая идиотка...
Слёзы хлынули снова — от обиды, от унижения, от невыносимой боли, которая разрывала грудь. Вайлда согнулась, закрывая лицо руками, но потом, повинуясь какому-то отчаянному, бессознательному порыву, рванулась вперёд... обняла Аду. Резко, крепко, вцепившись в её плечи, уткнувшись мокрой щекой в тёплую ткань мантии. Ада пахла своими духами — сладкими, с горькой нотой, тем запахом, который Вайлда так хорошо знала, который всегда означал безопасность, близость, что-то родное.
— Ада... — зашептала Вайлда сквозь рыдания, чувствуя, как слова путаются и тонут в слезах. — Мне так больно... Так больно… Ты так нужна мне…

Она шмыгала носом, прижимаясь крепче, боясь, что Ада оттолкнёт её, уйдёт, снова включит этот проклятый игнор.
— Эта дракклова Лилит... опять она... — слова вырывались с трудом, разобрать их было почти невозможно. — Я видела их... в кабинете... она к нему клеилась, а он... он улыбался ей... После всего, что у нас было... После всего...

Вайлда захлёбывалась словами и слезами, выплёскивая на Аду всю боль, все страхи, всё унижение. Она не думала, что говорит. Не думала, поймёт ли Ада. Не думала ни о чём — просто говорила, потому что молчать было невозможно.
— Я так старалась... я так ждала его... а он... он опять с ней... Почему, Ада? Почему я всегда не та? Почему меня не замечают, а если замечают, то... то...
Она замолчала, только всхлипывала, уткнувшись в плечо Ады, чувствуя, как та стоит неподвижно — не обнимает в ответ, но и не отталкивает. Просто стоит, позволяя Вайлде выплакаться, позволяя этой отчаянной, унизительной, необходимой разрядке случиться.

И в этом молчании было что-то невыносимо правильное… Что-то, что Вайлда не могла объяснить словами. Ада не сказала "я же тебе говорила", не насмехалась, не добивала. Она просто была здесь — тёплая, живая, настоящая, и этого вдруг оказалось достаточно.

Вайлда плакала и плакала, прижимаясь к ней всё крепче и крепче, и сквозь боль предательства, сквозь крушение своей сказки, сквозь отчаяние и унижение пробивалась одна мысль, тихая и пугающая: Ада здесь. Ада пришла. Ада со мной.
…И это значило больше, чем все звёзды на небе, чем все пирожные у мадам Паддифут, чем все поцелуи Эшборна Харта.

Подпись автора