каин булстроуд сидел на трибуне, и каждый его мускул был неестественно расслаблен — сознательным, выверенным усилием воли. он не смотрел на поле. его вселенная сузилась до точки справа от него: до темноволосого мальчика, чье дыхание сбивалось в такт свистков судьи. себастьян. его сын. слово, отзывающееся в глубине души глухим, бесконечным эхом.

каждая эмоция, мелькающая на лице ребенка, была для каина отдельной главой в тайной книге его отцовства. вот себастьян замер, затаив дыхание — и каин почувствовал, как сжалось его собственное сердце, будто разделяя этот миг абсолютной концентрации. вот мальчик вскочил с криком, и каин, не глядя, удерживал его за край курточки, чтобы тот не упал вперед. жест, полный инстинктивной заботы, которую он никогда не мог проявлять открыто, как настоящий отец. он ловил на себе взгляды: «булстроуд-прокурор с племянником, как мило». эти взгляды обжигали. они были щитом и одновременно — унизительной маской. он был не «отцом», а «дядей». звание, звучавшее как вежливое отчуждение.

когда теодор роули на его новой метле последней модели от “нимбус” совершил головокружительный вираж, почти касаясь земли, трибуны взревели. себастьян вскрикнул, схватившись за руку каина. маленькие, горячие пальцы впились в его ладонь с силой, от которой перехватило дыхание. в этот миг булстроуд позволил себе обман. он накрыл руку сына своей, сжал — крепко, надолго, будто это было тайное рукопожатие, клятва между ними двумя. «я здесь. я с тобой. всегда». он видел, как метла тео взмывала вверх, и думал не о контракте, не о рекламе. он думал: «это кумир моего сына дарит ему эти эмоции. а я лишь зритель. вежливый, ответственный, посторонний зритель». горечь этого осознания была настолько острой и чистой, что он почти ощущал ее вкус на языке — как железо и полынь.

игра закончилась победой. и тут началось испытание, перед которым меркли все судебные процессы. — дядя каин, пожалуйста! он был так близко! может быть, он подпишет еще раз? сфотографируется? я буду… я буду самым послушным, я обещаю! — голос себастьяна, этот маленький, дрожащий от восторга и надежды комочек души, был оружием, против которого у булстроуда не было защиты. он видел в этих глазах не просто детский каприз. он видел отражение — отражение её глаз, эмеральд, в моменты самой искренней мольбы. и он был бессилен. его могущество как прокурора, его авторитет как главы семьи, его железная воля — все это рассыпалось в прах перед одним-единственным взглядом его ребенка.

вести себастьяна “за кулисы” было безумием. каждый шаг по бетонному коридору, ведущему к раздевалке, отдавался в его висках набатом. шум празднующей толпы, крики журналистов — все это сливалось в угрожающий гул. его ладонь на плече себастьяна была не просто жестом. это была хватка. хватка, которая говорила: «ты мой. ты часть меня. и я не отдам тебя миру, который может причинить тебе боль». но также это была хватка тюремщика, удерживающего свою самую ценную заключенную внутри клетки лжи.

запах раздевалки — резкий, мужской, животный — ударил в нос. и среди этого хаоса он мгновенно нашел его. тео. его волосы были темными от пота, лицо покраснело от напряжения, но глаза… глаза уже словно искали кого - то. их? нет, не их. его. себастьяна. взгляд тео скользнул по каину и внутри вспыхнула короткая, молниеносная вспышка чего-то дикого, тревожного, почти панического, тут же задавленного ледяным кивком его самого. но когда он посмотрел на мальчика, маска треснула. совсем чуть-чуть. в уголках его глаз, в непроизвольном, едва заметном смягчении губ.

каин стоял, как изваяние. внутри него бушевал ураган из противоречий. он видел, как сияет его сын, как он смотрит на тео с обожанием, которое по праву должно было принадлежать ему, отцу. жгучая, черная ревность поднималась к горлу, горьким комом. но поверх нее нарастала другая волна — щемящая, невыносимая нежность. потому что он также видел, как ребенок рад своему кумиру и происходящему. отчетливо понимал, что никоим образом не может глобально повлиять на сложившуюся ситуацию, а значит .. значит оставалось лишь делать счастливым своего ребенка.